Александр Зорич Сергей Челяев 
Звездопроходцы

Звездопроходцы – 2

http://lib.rus.ec/b/449886
«Звездопроходцы»: 
Аннотация

«Звездопроходцы» — продолжение романа «Три капитана», на страницах которого читатели начали знакомиться с судьбой пропавшей в 2161 году Четвертой Межзвездной Экспедиции и группой энтузиастов, которая спустя 450 лет пытается распутать клубок тайн и загадок вокруг судьбы космонавтов давней героической эпохи.
Итак, расследование репортера Константина Бекетова, его друзей Анны Надежиной и Федора Смагина продолжается. Кажется, у него большие перспективы — ведь удалось найти не только ракетоплан с борта корабля «Восход», но и таинственного инопланетянина, который представился командором Эром и был лично знаком с пропавшими капитанами Четвертой Межзвездной!
Но теперь в игру вступают осназ и офицеры Глобального Агентства Безопасности. У них четкие предписания: энтузиастов арестовать и допросить, инопланетянина — изолировать и препарировать!
Вместо того, чтобы продолжать поиски корабля «Звезда», нашим героям приходится отвечать на вопросы дознавателей ГАБ, сидя в неуютных кабинетах военной базы на планете Беллона. Но даже всеведущее Глобальное Агентство Безопасности не подозревает, что недавние эксперименты по терраформированию пробудили во льдах Беллоны дремлющее древнее зло…

Александр Зорич, Сергей Челяев
ЗВЕЗДОПРОХОДЦЫ

Пролог

Начался май 2614 года.
Даниил Маркович Еленев, начальник Беллонского филиала Государственного Арсенала «Геострой», рапорторвал на Землю об успешном завершении первого цикла испытаний терраформирующего лазера HOPAL.
С восторгом встретили москвичи и гости столицы премьеру нового мюзикла «Девушка по имени Весна». В первые четыре дня новой постановки оперные стадионы посетили двести восемьдесят тысяч человек.
Сотрудники Тритонской обсерватории имени А. А. Белопольского приняли решение в третий раз замерить элементы движения интерстелларного тела ИСТ-2613–97. До этого траектория высчитывалась дважды, но светила астрофизики так и не смогли договориться между собой: следует ли считать траекторию ИСТ-2613–97 полностью естественной и невозмущенной, или же тело имеет некоторое малое ускорение, которое невозможно объяснить воздействием внешних сил?
В созвездие Льва, к тусклой красной звезде Вольф 359, вновь были обращены сверхмощные телескопы. Именно в радианте звезды Вольф 359, лежащей в стороне от яркой Тэты Льва, небесное тело ИСТ-2613–97 пребывало ранее. Однако, к огромному разочарованию сотрудников Тритонской обсерватории, это примечательное интерстелларное тело — проще говоря, крупный астероид, движущийся в межзвездном пространстве со скоростью свыше 100 км/с — больше не наблюдалось.
— Астероид исчез, — развел руками доктор Фисунов. — Но поскольку просто так исчезнуть он не мог, я предполагаю, что «девяносто седьмой» развалился на несколько кусков, каждый из которых находится за пределом разрешения нашей аппаратуры.
— Либо же, уважаемый Михаил Васильевич, — заметил молодой кандидат наук Жулебин, — резко изменились физические свойства его поверхности, что привело к существенному снижению альбедо.
— Что это еще за «резкое изменение физических свойств поверхности»?
— Не рискну предположить. Но не удивлюсь, если альбедо изменено искусственно.
Ответом Жулебину послужили смешки и кривые ухмылки собравшихся. Пристрастие молодого ученого приписывать любое мало-мальски необычное небесное явление деяниям неназваного до поры внеземного разума было ветеранам-белопольцам хорошо известно.
И за рубежом…
В возрасте семидесяти двух лет скоропостижно скончался генеральный консул Южноамериканской Директории при Ассамблее Объединенных Наций камарад Хосе Антонио Маур.
Сдана в эксплуатацию пятая очередь ТЯЭС «Тимбукту-2» — крупнейшей термоядерной электростанции Африки.
Власти Великой Конкордии официально признали существование на планете Навзар объекта ксеноархеологических исследований, которому присвоено наименование Стальной Лабиринт.
…Ну а я, Константин Сергеевич Бекетов, репортер «Русского аргумента», мучаясь нестерпимой головной болью и не помня собственного имени, вошел в допросную комнату при оперативном космодроме ГАБ на планете Беллона, также известном старожилам системы Вольф 359 как Периметр Рубрука.

Часть первая. Нападение

Глава 1. Злой следователь

Май, 2614 год
Периметр Рубрука
Планета Беллона, система Вольф 359

Я почти ничего не помню. Очень болит голова. При малейшей попытке сосредоточиться к горлу подкатывает тошнота.
— Ваши фамилия, имя, отчество.
Не могу произнести в ответ ни слова.
— Год рождения, род занятий.
Я пытаюсь что-то сказать, но мне удается выдавить лишь:
— Восемь… Восемедес-сы…
— Выпейте это.
Сидящий напротив меня человек в черной водолазке — подполковник Курамшин. Он — офицер ГАБ и выглядит ровно так, как должен выглядеть офицер ГАБ. У него квадратный подбородок, надменно сложенные губы и колючий взор.
Задача подполковника Курамшина — получить возможно более полную информацию о моей личности и о целях моего пребывания в системе Вольф 359. Он, возможно, человек незлой и вообще хороший, но служебная необходимость заставляет его обращаться со мной как с врагом.
Увы, голова моя гудит и раскалывается. Я никак не могу выстроить для себя все эти немудрящие факты: офицер ГАБ, на работе, служебная необходимость… Мне кажется, что Курамшину просто нравится мучить меня бессмысленными вопросами, от каждого из которых мой мозг тонет в потоках боли.
Подполковник протягивает мне граненый стакан с зеленоватой пузырящейся жидкостью. Но мне так плохо, что я не могу заставить свою правую руку даже шевельнуться.
— Надо пить, — с какой-то научно-популярной назидательностью говорит Курамшин.
Теперь от его тона мне становится смешно. Я хихикаю.

* * *

— Ваши фамилия, имя, отчество.
— Бе… Бекетов моя фам-м…
— Имя.
— Бекетов.
— Ваше имя.
— Костя… Конст. Константин.
— Отчество.
— Сергеевич.
— Год рождения.
— Восемь… Восемьдест… Два пять восемь…
— Выпейте, — в руке полковника граненый стакан с зеленой жидкостью. По стеклу бегут пузырьки. В комнате для допросов так тихо, что слышно жужжание — это очередная порция пузырьков лопается, достигнув поверхности.
С третьего раза мне удается взять стакан. Пью.
Меня бьет сильная дрожь — я осознаю это, услышав громкую дробь: зубы стучат по стеклу стакана.
— Год рождения.
— Да прекратите вы! Всё вы знаете! Зачем эти вопросы?!
— Мы-то знаем. А вот знаете ли вы?

* * *

— Ваши фамилия, имя, отчество, год рождения, род занятий.
— Бекетов Константин… Константин Сергеевич. Две тысячи пятьсот восемьдесят четвертый. Репортер.
— Место работы?
— Еженедельник «Русский аргумент». Столица, архипелаг Фиджи.
— Вы человек?
— В смысле?
— Отвечайте на вопрос. Вы человек?
— Да.
— Вы принадлежите к виду Homo sapiens variosus?
— Вариозус?
— Отвечайте на вопрос.
— Д-да.
— Как вы появились в системе звезды Вольф 359?
— Прилетел.
— Вы прилетели на серебряном каноэ?
— Вы издеваетесь?
— Отвечайте на вопрос.
— Нет.
— Вы прилетели на сверхсветовом Алькубьерре-звездолете?
— Дайте воды.
— Вы прилетели на сверхсветовом Алькубьерре-звездолете?
— Мне… нужно… воды.

* * *

— Ваши фамилия, имя, отчество, год рождения, род занятий.
— Бекетов Константин Сергеевич. Две тысячи пятьсот восемьдесят четвертый. Репортер еженедельника «Русский аргумент».
— Вы человек?
— Да.
— Вы принадлежите к виду Homo sapiens variosus?
— Да.
— Вы чоруг?
— Г-господи… Нет!
— Как вы появились в системе звезды Вольф 359?
— Прилетел.
— Вы прилетели на серебряном каноэ?
— Я не знаю что это такое. Но нет.
— Вы прилетели на сверхсветовом Алькубьерре-звездолете?
— Я не знаю что это такое.
— Отвечайте на вопрос.
— Нет.
— На чем вы прилетели?
— На звездолете. Обычном. Человеческом. С Х-двигателем.
— Как назывался звездолет?
— Н-не помню.
— Не помните?
— Не помню.
— Надо вспомнить.
— «Волопас».
— «Волопасом» вы прилетели на Ружену. Системы Вольф 359 вы достигли на борту другого корабля. Как ваша раса называет такие корабли?
— Моя… раса?
— Ваша разумная внеземная раса.
— О Господи… Я же сказал: я человек! Такой же, как вы!!!

Глава 2. Добрый следователь

Май, 2614 год
Периметр Рубрука
Планета Беллона, система Вольф 359

— Итак, товарищ Бекетов…
А вот это уже кое-что новое. Впервые за десять раз (я вообще-то сбился со счета, может, допросов было двенадцать, а то и пятнадцать) в комнату вошел не Курамшин.
Мой новый дознаватель был моложе подполковника. Но не сказать чтобы симпатичней — скорее даже наоборот: редкие брови, исчезающе тонкие белесые ресницы, красные глаза. То ли классический земной альбинос, то ли уроженец одной из многочисленных наших колоний. Далеких колоний под чужими солнцами, где сотни мелких (и, как правило, безобидных) мутаций расширяют фенотип классического Homo sapiens до понятия Homo sapiens variosus — которым и принято в наши дни официально именовать род человеческий в галактическом масштабе.
При дознавателе был броский красный планшет с золотым двуглавым орлом, а его тон и манера держаться выгодно отличались от курамшинских.
Я не сомневался в том, что передо мной тот самый «ревизор», о прибытии которого в систему Вольф 359 говорил Бирман на борту «Казарки» за несколько минут до того, как ожил найденный нами инопланетянин.
— …наконец-то ваши медицинские показатели вошли в норму. Или, как говорят мои коллеги, «вышли на плато». А это уже прекрасная новость и для нас, и для вас — поскольку, скажу откровенно, стопроцентной уверенности в этом не было…
Пока он говорил, я исподволь изучал его. Такая же черная водолазка (форменная? часть какого-нибудь там «полевого повседневного комплекта № 2»?), как на подполковнике Курамшине. Но если на одежде подполковника не было вообще никаких знаков различия, то водолазку моего визави украшал серебристый значок.
Значок был невелик, а у меня то и дело слезились глаза. Поэтому я не мог толком разглядеть, что же на значке изображено.
«Ой, ладно, велика важность. Да что там может быть! Небось, что-то вроде „Ста парашютных прыжков“ или „Стрелка-снайпера“…»
— …Процессы могли зайти далеко, — продолжал дознаватель, — очень далеко, стать необратимыми… Дело в том, что вы подверглись воздействию композиции газа «Бриз-8» вкупе со штурмовым нейропаралитическим инфразвуком. Это не только привело к частичной амнезии и серьезной интоксикации, но также расстроило некоторые важные функции мезокортекса. В частности, у вас нарушилось восприятие таких категорий как истина, время, цвет, долг, вера. Вот, например, сколько, по-вашему, вы здесь находитесь?
Я прикинул, что Курамшин провел, наверное, не менее десяти допросов.
— Неделю?
— Двадцать шесть часов. А какого цвета был антидот, которым вас поил подполковник?
— Зеленый?
Вместо ответа мой собеседник жестом фокусника извлек откуда-то из тумбы стола и поставил передо мной уже знакомый мне стакан с пузырящейся жидкостью.
Синей жидкостью.
Я почувствовал укол страха. Что-то тут не то…
Точнее так: у меня не было оснований не верить своему собеседнику насчет «Бриза-8», двадцати шести часов и сбоя в восприятии цвета. Но вот только к чему он вёл? Не намеревался ли выстроить на фундаменте этой частной правды какую-то глобальную, вселенскую кривду?
— Впечатляет, — сухо сказал я.
Моя замкнутость от него не укрылась (внимательный, черт!). Он тоже построжел:
— Так вот, товарищ Бекетов, я очень рад, что вы оправились от воздействия наших спецсредств. В числе прочего это означает, что вы, наконец, уже способны адекватно воспринимать услышанное и, соответственно, адекватно отвечать на вопросы. А я здесь, как и мой коллега Курамшин, ровно для того, чтобы получить на свои вопросы правдивые и подробные ответы.
— Даже все описанные вами… психотропные… страсти… — выговорил я, тщательно подбирая слова, — не помешали мне дать… вашему Курамшину именно правдивые и подробные ответы.
— Возможно. Возможно. Но — не будем спешить. Для начала я хотел бы вместе с вами просмотреть одну запись.
Не делая паузы, чтобы предоставить мне возможность сказать что-нибудь светское вроде «О да, конечно, горю нетерпением!», мой собеседник (который, замечу, так и не удосужился представиться, а потому я был вынужден закрепить за ним кличку Ревизор) перевел свой планшет в режим проектора, и я увидел… свою перепуганную, нервную физиономию.
За моей спиной угадывался спартанский интерьер кубрика ракетоплана «Казарка», а съемка велась, как легко было догадаться, моим собственным планшетом!
Я, вообще-то, люблю нормальные полноценные записки буквами. И не терплю оставлять вместо них всякие там видеозаписи. Вот и в тот раз диктовал своему планшету текст, а не видеообращение. Однако по умолчанию в таких случаях у большинства планшетов автоматически включается полный видеопротокол. Не составил исключения и мой старый добрый «Айдар».

* * *

«Запись сделана 30 апреля 2614 года.
Автор: Бекетов Константин Сергеевич, репортер „Русского аргумента“.
Я, Константин Бекетов, адресую это послание Совету Директоров и Высшему Государственному Совету России с просьбой придать изложенную ниже информацию возможно широкой огласке. Также я прошу задействовать ее в исчерпывающем расследовании обстоятельств гибели Четвертой Межзвездной Экспедиции и установлении места пребывания тел всех космонавтов — как с корабля „Восход“, так и с корабля „Звезда“.
Я нахожусь на борту планетолета „Казарка“ проекта „Барк-2“. Этот планетолет четыреста пятьдесят лет назад принадлежал Четвертой Межзвездной Экспедиции и базировался на борту фотонного звездолета „Восход“. Четвертая Межзвездная трагически погибла в системе звезды Вольф 359. И именно в системе звезды Вольф 359 я со своими спутниками обнаружил „Казарку“ несколько дней назад.
На борту ракетоплана нами найдены тела трех погибших космонавтов Четвертой Межзвездной и одно существо… неустановленной природы. Разумное живое существо.
Таким образом, когда я диктую эту запись, на ракетоплане находятся вместе со мной Анна Надежина, Федор Смагин, Александр Бирман и… неизвестное существо, которое представилось командором второго ранга по имени Эр.
Обнаружить „Казарку“ нашей группе энтузиастов удалось благодаря тому, что в вечной мерзлоте планеты Беллона нами был найден зонд, также некогда принадлежавший Четвертой Межзвездной Экспедиции. Частично сохранились записи „черного ящика“ с борта зонда, что позволило нам воссоздать траекторию его последнего полета.
Зонд был выпущен с борта звездолета „Восход“, находился в космосе четверо суток и в итоге разбился о поверхность Беллоны. Изучив подозрительную петлю его траектории, Федор Смагин выдвинул предположение, что зонд летал к некоему космическому аппарату. Федор также выдвинул предположение, что этот аппарат был либо кораблем „Звезда“, либо ракетопланом проекта „Барк-2“ с борта одного из звездолетов экспедиции.
Моделирование на парсере дало нам набор возможных орбит для гипотетического искомого объекта. Мы приняли, что этим объектом является ракетоплан, а не звездолет. Потому что звездолет слишком велик и наверняка был бы обнаружен за истекшие четыреста пятьдесят лет даже при эпизодических и небрежных наблюдениях окрестностей звезды Вольф 359.
Далее нами был предпринят ряд попыток активировать при помощи кодированных радиосигналов, отправляемых в разные точки предположительной орбиты, аварийный автоматический ответчик ракетоплана. Одна из этих попыток увенчалась успехом, и ракетоплан ответил на наш вызов. Это позволило запеленговать его точное место и уточнить параметры орбиты. Затем мы направились к ракетоплану на спасательно-оперативном модуле „Сом“ с борта станции „Дромадер“…»

Я на видеозаписи наконец-то перестал швыряться в планшет чеканными формулировками и перевел дух.
Второй я — тот, что сидел сейчас в допросной вместе с анонимным офицером ГАБ, которому я дал прозвище Ревизор, — был от себя в восторге. Нет, только не смейтесь, правда, в восторге!
Дело в том, что после воздействия «Бриза-8» я уже абсолютно не помнил этого недавнего эпизода своей жизни: ни что именно я там говорил в планшет, ни даже самого факта составления памятной записки!
Поэтому — хоть это и не скромно — я восхитился собой. Надо же! Оказывается, в минуты стресса, перед лицом захвата осназом ГАБ, мои мозги основательно прочищаются, и я начинаю формулировать протокол для истории, что твоя госкомиссия!
Однако, нечто меня там, на видеозаписи, кажется, отвлекло.
Ага, со спины ко мне подплыл (невесомость однако!) Смагин. Что именно он сказал, слышно толком не было, я разобрал лишь «Бирман говорит… на подлете…»
Но моя видеокопия отмахнулась от него, повернулась к планшету и продолжила.
Теперь я говорил уже торопливо и сбивчиво.

«Времени, похоже, совсем нет… Поэтому — главное.
Итоговый отчет госкомиссии от 2170 года содержит информацию о телах девяти космонавтов с борта „Восхода“ и о самом „Восходе“. Куда делись звездолет „Звезда“, все его космонавты и еще несколько человек из экипажа „Восхода“, госкомиссия не знала.
Поэтому главная, главнейшая задача: найти „Звезду“.
Для того чтобы найти „Звезду“, мы намерены…»

И снова меня отвлекли! Я отвернулся от планшета.
Планшет некоторое время показывал мою спину, плавно переходящую в то, что пониже спины. Из соседнего отсека лились звуки, как если бы там увлеченно жарили шипящую яичницу.
Потом я закашлялся.
Спустя пару секунд перед камерой планшета промелькнул влетевший в отсек Бирман. Он торопливо натягивал на голову «дышарик» — маску индивидуального дыхательного прибора. Еще одну маску он протянул мне…
Но Бирман не успел. Моя обездвиженная, раскоряченная тушка всплыла вдруг откуда-то с пола. Остекленевшие глаза не выражали ничего, лицо одеревенело…
— «Бриз-8» пошел? — Догадался я.
— Он самый, — удовлетворенно кивнул Ревизор. — А вот сейчас… сейчас будет… инфразвук.
При этих его словах видеозапись бесстрастно отразила мучения Бирмана… Да, и маска его не спасла.
И тогда я сказал то, что волновало меня больше всего, но о чем я запрещал себе всё это время спрашивать и у злого следователя Курамшина, и у доброго следователя, который представиться не удосужился.
— Они… живы?
— Мы не убийцы… В данном сюжете, по крайней мере.

* * *

— Интересно, что же вы собирались предпринять, — задумчиво произнес Ревизор, глядя куда-то мимо меня. — Напечатать тысячу экземпляров своего послания, рассовать по всем уголкам ракетоплана? Вышвырнуть их в открытый космос? Передать факсимильно в эфир? Кому? Как? Может, использовать станцию «Дромадер» в качестве ретранслятора?
— Не помню точно, — честно признался я. — Кажется, первое: напечатать как можно больше.
— А зачем?
— Что значит зачем? Я — репортер, мое дело — устанавливать истину и нести ее людям.
— Антидот в вашем стакане был зеленого цвета. Это — истина?
— Не надо софистики.
— Хорошо. Давайте в самом деле без софистики и без лекций о важности сохранения государственной тайны. С вас как с репортера в начале вашей деятельности, конечно же, брали соответствующие подписки. И если вы подмахнули документы не читая — это ваша личная беда, не моя…
Я хотел отпустить какую-нибудь ответную колкость, даже набрал в легкие воздуху, но потом решил, что чем быстрее Ревизор проведет допрос, тем скорее я отправлюсь спать. Теперь я знал главное — мои друзья живы, и хотел только одного: нормально выспаться. А потому счел за лучшее промолчать.
— Меня же — к слову, точно как и вас — интересует в первую голову местонахождение других ракетопланов Четвертой Межзвездной и, главное, корабля «Звезда». То есть, позволю себе процитировать вас, — Ревизор скосил глаза в распечатку моего послания потомкам, — «исчерпывающее расследование обстоятельств гибели Четвертой Межзвездной Экспедиции» и «установление места пребывания тел всех космонавтов — как с борта корабля „Восход“, так и с борта корабля „Звезда“».
Признаться, такое заявление меня ошеломило. Уж не знаю почему, но к тому времени я уверился, что государевым людям местонахождение «Звезды» точно ведомо.
— Не верите? Думаете, мы «Звезду» давно нашли, но прячем от народа правду?
— Думаю, да.
— Неправильно думаете. Мы прячем от народа правду про «Восход». А вот «Звезда» исчезла бесследно. Как и большая часть ее экипажа. Как и капитан Надежин. И нам очень хотелось бы их найти.
— Очень интересно: а что же там все-таки с «Восходом»? Многое пришлось выбросить из отчета госкомиссии?
— Да практически всё, — с этакой легкостью, даже веселым озорством ответил Ревизор. И — абсолютно неожиданно — выстрелил вопросом в упор:
— Так где «Звезда», Костя?
От такого оборота разговора я испытал новый прилив страха.
— «Звезда»? Я не знаю.
— Ну вот… Где «Казарка» ты знал. А где «Звезда» — нет?
— Нет.
— По-моему, ты еще не понял, в чем нерв нашей драмы. Я объясню. Подполковника Курамшина я бы не назвал глупым человеком. Даже наоборот. Курамшин умный офицер, настоящий интеллектуал, виртуоз сыска. Он в своей жизни поймал трех настоящих шпионов. Причем один из них был инопланетянином. Вдумайся: три шпиона, из них один — не человек. О таком «Русский репортер» почему-то не пишет. Хотя это тебе не какое-нибудь открытие памятника звездопроходцам на Ружене, а кое-что поинтереснее, да?
— Да уж.
— Поэтому подполковник Курамшин видит в тебе и твоих поде… э-э-э… спутниках кого? Группу опасных типов, предположительно — инопланетян. Согласись, его версия имеет право на существование, ведь один из задержанных на борту «Казарки» и впрямь инопланетянин! Поэтому программа Курамшина: трясти и колоть. И колоть он будет грубо, уж поверь. А единственный человек во Вселенной, который сейчас стоит между тобой и Курамшиным — это я.
— Но почему? Почему?! Что за паранойя? Неужели поиски останков экспедиции, погибшей в двадцать втором веке — это такое тяжелое преступление? Столь серьезная угроза безопасности России?
— Это ты говоришь, что ищешь останки какой-то там экспедиции. А вот, например, Курамшин считает, что ты используешь «басни про Четвертую Межзвездную» как прикрытие. И что на самом деле твой интерес — терраформирующий лазер HOPAL на геостационаре Беллоны.
— Ой, можно подумать! Неужели, работай я на альдебаранскую разведку, меня бы интересовал какой-то там лазер?
— Интересовал бы. Потому что это самый мощный из всех лазеров, когда-либо созданных Великорасой. И он, само собой, двухцелевой. С его помощью можно проводить терраформирующие операции, а можно и сжигать сверхзащищенные цели.
— Да чушь всё равно.
— Чушь, конечно, — легко согласился Ревизор. — Но то, что вы раскопали зонд с борта «Восхода» — реальность. Найденная вами «Казарка» — реальность. И инопланетянин — тоже реальность! И вот что я думаю: инопланетянин знает, где «Звезда». И где d-компонент, он же так называемая «четвертая планета системы Вольф 359», он же его родная планета Сильвана, ваш инопланетянин тоже знает. Вы первым делом спросили у него про «Звезду» и про Сильвану, а он рассказал вам. А теперь ты расскажешь мне…
Ха-ха. Да если бы! Ни черта содержательного командор Эр нам не поведал! Можно сказать: не успел. А можно сказать по-военному: плохо кололи.
Как ни скажи — суть не изменится: мы слишком мало времени провели вместе. Потому что коварная группа захвата, которую мы ждали лишь через сутки, свалилась нам как снег на голову ровно на двадцать три часа быстрее!
Другой вопрос: а почему, собственно, я должен этому Ревизору вот так непрерывно рубить правду-матку? А может, выгоднее с ним поиграть? Авось и выиграю чего-нибудь.
Я соорудил по возможности двусмысленное выражение лица и осведомился:
— Знаете, чего я не понимаю? Насчет «Звезды» и четвертой планеты?
Ревизор жестом поощрил меня продолжать.
— Если четвертая планета и впрямь была, то куда же она делась? Ведь даже если она, положим, взорвалась, что-то от нее должно было остаться! Пояс обломков вокруг Вольфа 359, кольцо пыли… А если она, скажем, упала на Вольф 359, то разве не должна была такая маленькая звезда взорваться от столкновения?
Ревизор нахмурился.
— Все-таки не хочешь ты идти на сотрудничество, Костя. Не готов пока…
Сказав это, он огляделся по углам допросной с таким видом, точно искал предмет потяжелее, чтобы как следует навернуть меня по башке. Я, конечно, понимал, что такой оборот дел невозможен, совершенно невозможен между двумя русскими людьми, но непроизвольно вжал голову плечи.
Не знаю, до чего бы мы договорились, но в этот момент командирские часы на руке Ревизора тихонько пискнули. Я успел заметить, что стрелки показывают ровно шесть часов.
— Что ж, в отличие от Курамшина я не вижу причин нарушать законодательство Российской Директории о формах и длительности бесед в ходе предварительного дознания, — сказал Ревизор, не выказав ни малейших признаков досады. — А кроме того, мой рабочий день закончен. Продолжим завтра.
Он направился к двери, но остановился, не дойдя одного шага, и обернулся.
— И вот что. Хотя ты пока не идешь на сотрудничество, я сделаю жест доброй воли. Тебя переведут в более комфортные апартаменты. Давно заметил, что стоит человеку хорошо выспаться — и он преображается.
И Ревизор широко улыбнулся.

Глава 3. Слизняки-убийцы

Май, 2614 год
Периметр Рубрука
Планета Беллона, система Вольф 359

«Комфортные апартаменты…»
Почище и поаккуратней — это да. В остальном — такой же тесный узкий гроб, как и предыдущая камера.
Вообще, мне больше по натуре узилища, оборудованные по всем канонам тюремного романтизма: чтобы стены в плесени, баланда в окошко и сырость с потолка капала на обритую макушку.
Все-таки какая-никакая, но жизнь, и ее броуновское движение налицо. А в камере-купе, сплошь из пластика и кожзама, куда меня перевели с санкции Ревизора, я враз почувствовал себя мотыльком, которого взяли да и прикололи очередным экземпляром в коллекцию, предварительно усыпив эфиром.
Эфирная метафора усиливалась тем, что сознание мое пребывало в сумерках, и даже после лошадиных доз антидота им владели хорошо если две тусклых эмоции: досада по поводу скудости обеда да сожаление в связи с упущенной — никак не меньше! — Государственной Премией в области естествознания. Теперь-то уж точно Курамшин с Ревизором всё повернут так, что лавры первооткрывателей неизвестного земной науке разумного вида инопланетян в лице «ледяного короля» достанутся им, а не нам!
Ну, а из чувственных восприятий доминировала химическая горечь во рту. Этой хиной я был обязан всё тому же «Бризу-8».
До сих пор не знаю, как и когда осназ сумел подобраться к нашему «Сому» и через какое отверстие проник внутрь. Об этом, надо думать, знал коварный Бирман, судя по видеозаписи моего планшета. У него ведь точно по волшебству откуда-то взялась кислородная маска, которую он и не преминул нацепить, едва лишь «Казарку» начал заполнять бесцветный тошнотворный газ!
Причем, надо отдать трапперу должное, вторую маску он захватил для меня. Но — тщетно, тщетно…
Оставалось изучить мое новое узилище.
Как и в прежнем — ни намека на окно. В качестве санузла переносные биотуалет и умывальник какого-то умопомрачительно военно-космического дизайна.
Зато имелась кое-какая мебель: хлипкий столик и еще более хлипкий стульчик. Оба — не прикручены к полу.
Я не специалист, но, по-моему, оба эти обстоятельства серьезно нарушали правила содержания арестантов. Какие выводы надлежало сделать? Что я с юридической точки зрения не арестован?

Разумеется, перед заключением нас лишили всех средств связи и носителей информации вплоть до наручных часов. Романтические перестукивания — и те полностью исключались: стены были обшиты всё теми же пластиковыми панелями, при одном лишь взгляде на которые мне, хоть и некурящему, становилось не по себе. Достаточно малейшего возгорания, и я не дам ломаного гроша даже за две минуты дальнейшей жизни в этой душегубке, какими бы совершенными противопожарными системами не были нашпигованы здешние потолки!
— Вообще-то здесь у нас была кладовка, — буркнул на удивление разговорчивый (для своего рода деятельности) конвоир с орлиным носом, ходячая гора рельефных мускулов. — Лекарства, пищевые концентраты, иногда всякая там бытовая химия. Но обычно всё герметично упаковано, а как же…
Кладовка тут у них была…
То ли из-за мыслей о возможном пожаре, то ли еще от чего, но сон ко мне решительно не шел. Вместо этого фрагментами возвращалась память о последних минутах на борту «Казарки». По всему выходило, что от этого загадочного «Бриза-8» я все-таки не терял сознание или, так сказать, потерял не до конца, раз кое-что увидел и запомнил…
В итоге, провалявшись на узкой лежанке два часа и нехотя шевеля извилинами, я начал подозревать, что это летучее химическое соединение адресовалось в первую очередь «королю» — судя по тому, как командор тогда стремительно обмяк и осел на пол в своем излюбленном обличии груды старой мешковины. (Я увидел это в краешке зеркала у себя за спиной — по крайней мере, мне так вспомнилось.) Как-то вот подозрительно быстро инопланетянин вырубился без всяких попыток к сопротивлению!
В первые секунды еще можно было думать, что здоровяк просто дурака валяет, при его-то способности реанимироваться после сотен лет отключки! Но бравые бойцы наших сил особого назначения сноровисто спеленали «короля» широкими пластиковыми лентами — поистине у органов госбезопасности какое-то болезненное увлечение полимерами! — и тем самым в два счета похоронили наши надежды на спасение и побег куда-нибудь подальше с местной орбиты.
Вместо этого вся наша компания, включая «короля», была препровождена в камеры Периметра Рубрука.
Что такое Периметр Рубрука? Спросите еще, кто такой Рубрук! Лично я — без понятия.
Единственное, что знаю: «Периметр Рубрука» — кодовое наименование оперативной базы ГАБ на Беллоне. Сердцем базы, как обычно, служит космодром со всеми причитающимися службами. Помимо космодрома имеются склады, секретные лаборатории (то ли законсервированные, то ли действующие), казармы, мощный узел связи, учебно-тренировочный городок для осназа.
Ну а расположен Периметр Рубрука у южного края Афанасьевского кряжа. То есть, по большому счету, не так уж и далеко от места злосчастной зимовки «восходовцев». И, что забавно, совсем близко от искусственного озера, так сказать, «малого Байкала», которое образовалось вследствие испытаний терраформирующего лазера HOPAL.
Обо всем этом мне еще до визита осназа успел поведать Бирман.
Наш траппер, как я в очередной раз убедился, обладал самыми разнообразными и зачастую неожиданными знаниями о Беллоне, в том числе и достаточно конфиденциальными. Но даже Бирман вряд ли знал, где сейчас находится ракетоплан. У «Казарки», на мой взгляд, были равные шансы как остаться под арестом на орбите в карантине, так и попасть на Беллону — скорее всего, сюда же, в Периметр Рубрука — во чреве какого-либо военного или условно гражданского корабля, принадлежащего ГАБ.
Но даже случись чудо и сумей наш «ледяной король» тем или иным способом нейтрализовать весь гарнизон базы (лично я твердо уверен: от инопланетян можно ожидать чего угодно!), вряд ли мы сумели бы покинуть Беллону на «Казарке». Лично я не могу себе представить земную технику, способную нормально функционировать, а уж тем более взлетать с поверхности планеты в космос после 450 лет вынужденного простоя в безвоздушном пространстве.
Признаться, я ожидал от «короля» какой-либо активности. Проще скажем — бунта, попытки к бегству. И при подобных мыслях я испытывал смешанные чувства. Только еще человеческих жертв нам не хватало!
Но, судя по всему, инопланетянина крепко взяли в оборот…
Подполковник госбезопасности Курамшин подозрительно хорошо осведомлен, какими средствами можно вырубить инопланетянина, которого ему, я уверен, как и всем нам в прежней жизни видеть не доводилось… Видеть — скорее всего. Но что-то такое о «короле» Курамшин бесспорно знал, и его тактика пленения мосластого гиганта с телеэкраном на мезоподе ни в чем не дала сбоя.

* * *

Судьба с рождения даровала мне обостренное чувство опасности. Поэтому я проснулся в своем пластиковом купе ровно за минуту до старта роковых событий…
Из коридора доносилось негромкое потрескивание.
Я приподнялся на локте. Среагировав на движение, под потолком автоматически зажегся тусклый червячок ночника. (В дневное время лампа загорелась бы в полную силу, но сейчас в подсобных помещениях базы работал ночной режим освещения.)
Что за треск? Электричество искрит, короткое замыкание? Но если это действительно так, надо звать на помощь — ведь в любую секунду может вспыхнуть пожар!
— То-то посмеется Ревизор, — сказал я вслух, — когда выяснится, что у меня слуховые галлюцинации, остаточные эффекты этой их штурмовой химической дряни.
В ту же секунду потрескивания прекратились. Зато послышался звук шагов, сдавленный крик и… грохот падения чего-то тяжелого. Большого мешка?
Мой лоб покрылся холодной испариной.
«Что за чертовщина?!»
Я встал, обулся в безразмерные резиновые тапочки арестанта и, стараясь не дышать, на цыпочках подошел к двери.
Несколько секунд тишины — и моего слуха достиг нехороший, методичный какой-то шелест.
Причем этот шелест доносился одновременно с разных сторон: слева, справа, снизу двери, сверху… Словно некая протяженная, шершавая субстанция медленно ползла или проворачивалась вокруг своей оси.
Но долго мучиться догадками мне не пришлось. Уже в следующий миг дверь (материалом ее служил всё тот же вездесущий гнусный пластик) рывком прогнулась внутрь моей камеры, больно хлопнув меня по уху!
Ошеломленный, я отскочил назад. Грудная клетка ходила ходуном, кровь кипела от адреналина.
— Кто там?! — Выкрикнул я. — Осторожно! Внутри человек!
Да, глупо. Но посмотрел бы я на вас!
Невидимый источник шелеста в коридоре словно только того и ждал. Дверь камеры треснула по всей высоте и в зловещем свете ночника показался… ночной гость.
Я отступил вглубь комнаты.
Смысл выражения «окаменеть от ужаса» дошел до меня во всей полноте.
Густо покрытое иглами существо темным массивным шаром ворочалось в дверном проеме — то ли намереваясь познакомиться со мной поближе, то ли просто красуясь: «Вот какой я молодец, запросто взламываю камеры узников госбезопасности!» Колючий шар был весьма и весьма внушительным, метра полтора в диаметре.
В такой пиковой ситуации человеческий мозг нередко анализирует с невероятной быстротой десятки параметров опасного объекта.
Мне сразу стало ясно, что это не млекопитающее, не теплокровное и вообще не позвоночное существо.
А что же? То ли своеобразная улитка без панциря, то ли какой-то другой моллюск… Или, возможно, иглокожее — морской еж, голотурия, морская звезда?
Также я разглядел торчащий из «ежа» обрывок толстого жгута — толщиной где-то в палец. Обрывок то яростно хлестал, мочалясь об острые края рваного пластика двери, то безвольно поникал, напоминая обрывок пуповины.
Но кем бы ни был этот ночной кошмар с точки зрения биологической классификации, я мог поклясться, что никогда раньше ничего подобного не видел.
Любой иглокожий обитатель земных океанов на фоне этого исполина показался бы жалким червячком!
«Как знать? Может на Беллоне такие водятся? Но что он делает здесь, внутри Периметра Рубрука, вместо того, чтобы жевать водоросли на шельфе?!»
Я огляделся в поисках хоть какого-то оружия. Но легкая пластмассовая табуретка без единого острого угла вряд ли могла всерьез угрожать этому колючему не-пойми-кому. А предметы репортерского вооружения, включая любимый шокер, у меня, само собой, изъяли осназовцы.
Между тем, не только я интересовался существом, но и существо, кажется, собиралось заинтересоваться мною. Откуда-то из густого леса колючек поднялись пять полосатых стебельков, увенчанных подвижными розовыми лопастями. Эти лопасти, что твои радары, поворачивались влево-вправо, сканируя пространство.
У нас на Фиджи я немало времени провел в обществе пловцов-подводников, да и сам аквалангом не брезговал. Про облик и повадки морских тварей знаю немало. У меня не было сомнений, что эти органы чувств в виде розовых лопастей реагируют либо на тепло, либо на электрический потенциал.
По каким-то причинам существо пока не видело меня, вжавшегося в дальнюю стену камеры, но что-то мне подсказывало, что это ненадолго… Что будет, когда увидит — проверять не хотелось.
Если бы у меня было что-то теплое! Кружка горячего чаю, например. Или вот планшет — чтобы электричество, значит… Я бы бросил предмет на койку, отвлек существо, а сам…
Эрудиция спасла мне жизнь.
Я вдруг вспомнил, что в моем биотуалете есть аккумулятор и электрический моторчик. А поскольку условия в камере были поистине спартанскими, то биотуалет стоял тут же, сбоку от пластмассового стола, рядом с которым вжался в стену ваш покорный слуга.
Я немедленно сложился втрое. Скользнул под стол. Нажал на слив биотуалета. И, не дожидаясь реакции существа, прянул назад.
О, я не ошибся! Вдруг превратившись из колючего колобка в трехметрового уродливого слизняка, существо бросилось к зашумевшему биотуалету.
Я же, выиграв темп, скакнул на койку и, обойдя таким образом текущую по полу склизкую плоть непрошеного гостя, грозящую мне тысячами игл, выскочил в коридор…

Где же, черт возьми, здешняя охрана?! Как нас вязать — желающих целый полк, а защитить — некому!
Боже, помоги!
Журналистская версия, которая созрела у меня к тому моменту, была такова: в Периметре Рубрука есть лаборатория, которая занимается биологическим оружием. Или, скажем мягче, без газетной жарёхи: биологическими исследованиями в интересах военного ведомства. И вот один подопытный образец, представитель местной океанической фауны, из лаборатории сбежал…
Звучит безумно? О, всё было куда хуже и значительно, значительно безумней.
В коридоре я сразу же наткнулся на труп. Это был мой давешний конвоир с орлиным носом.
Причину смерти визуально установить было нелегко, но летальный исход был очевиден: конвоир лежал не шевелясь и глядел остановившимся взором в потолок, а всё его лицо было противоестественного густо-синего цвета.
Первым моим импульсом было, естественно, бежать куда глаза глядят. Выбор был лишь — направо или налево по коридору? В обоих случаях он упирался в другие коридоры, то есть я находился как бы посередине перекладины буквы Н.
От страха мысли путались. Как сподручнее добраться до выхода, я не помнил. Но решение всё равно оказалось принято без лишних рефлексий: в левом проходе с фирменным шуршанием показался еще один «ёж».
«У них из лаборатории сбежали две твари! Две!!!»
Я бросился направо.
Мне открылся ряд одинаковых дверей. В отличие от двери моей камеры, пластиковой и относительно хрупкой, эти были основательными, бронированными. Именно за такой я провел первые сутки в Периметре Рубрука.
Легко было предположить, что в этих камерах сейчас томятся мои друзья: Тайна, Смагин, Бирман… И — пусть он мне и не друг вовсе, но все-таки «командор второго ранга»! — инопланетянин Эр.
«Если только этого Эра не держат в какой-то специальной колбе для инопланетян», — мелькнула мысль.
«Но что я могу сделать для них? Двери-то заперты! Ключей у меня нет!!!»
В самом деле: близ каждой двери на панели мигал зеленым огоньком электронный замок.
На первый взгляд, разумнее всего было смириться со своим бессилием и бежать дальше, призывая на помощь осназ. Но… Но я тут же обнаружил, что нахожусь в тупике: коридор с камерами тянулся влево и вправо еще на тридцать метров, после чего заканчивался глухими торцевыми стенами. Там, в тупиках, висели черные полусферы камер наблюдения.
Получалось, что бежать я могу только назад — но где-то там сейчас хозяйничали две огромных колючих твари! Справиться с ними в одиночку у меня шансов точно не было.
Ситуация просто обрекала меня на геройство.
«Что ж, значит я спасу своих друзей или умру, пытаясь».
Я вернулся назад и снял пачку электронных ключей с пояса мертвого конвоира. Уже распрямился, чтобы уходить, но тут мне на глаза попался универсальный переводчик «Сигурд» в наручном исполнении. Захватил и его, небось, в хозяйстве пригодится.
Затем я подбежал к ближайшей бронированной двери.
Приложил ключ к панели.
Безрезультатно!
Тогда я стал лихорадочно перебирать ключи в надежде, что один из них подойдет.
Тщетно.
Я повернул голову к черной полусфере видеонаблюдения в тупике коридора.
— Ребята, поймите меня правильно, — зачем-то сказал я. — Тут ситуация такая, что иначе нельзя. А вы что-то не спешите…
Наконец панель пискнула. Есть! Дверь распахнулась!
Навстречу мне выступил «ледяной король».
— Благодарю тебя, человек, — кивнул он поистине с королевским достоинством.
Ни «откуда ты здесь?», ни «ого! что за пожар?!» Будто бы мое явление было абсолютно предсказуемым!
— Всегда пожалуйста, командор, — ответил я. — Тут какие-то твари на нас напали. Так что позволь…
Инопланетянин не удостоил меня ответом. Он сделал пару гигантских шагов и сразу же скрылся за поворотом коридора.

Я думал было последовать за командором, но тут же вспомнил, что первейшая моя задача — вызволение Тайны, Смагина и Бирмана.
А потому подступился к следующему электронному замку.
Полминуты возни — и дело сделано! Дверь открылась. Свет в камере вообще не зажегся, но мне показалось, что в ней кто-то есть. Я шагнул внутрь.
Нет, все-таки показалось…
Вдруг уже знакомый шорох заставил меня резко обернуться.
Так и есть! Огромный «ёж»!
Кто же породил этого исполинского небритого колобка?! Откуда он взялся и чего хочет?!
К счастью, с интеллектом существо испытывало явные проблемы. Вместо того, чтобы ввалиться в камеру, оно продолжало ворочаться в дверном проеме.
В мозгу шевельнулась безумная идейка: перепрыгнуть через него!
«Боже, помоги!»
Я был услышан — и, к моему огромному облегчению, прыгать мне не пришлось.
Иглы на загривке «ежа» вдруг вспыхнули, и из места термического поражения повалил дым такого амбре, что хоть святых выноси. Адская сера, наверное, была бы жалким подобием тех раскаленных миазмов тухлого болота, которыми густо потянуло от подпалины колючего пришельца.
Я ожидал рева, визга, стона, любой другой реакции, но тот лишь беззвучно ввалился ко мне в камеру, и тут вновь начались сюрпризы. По колючей поверхности шара в разные стороны побежали разноцветные волны. Подобно осьминогу, «ёж» разом покрылся бурыми, алыми, синими крапинками, пятнами, кольцами, сложившимися в замысловатые узоры.
Затем монстр претерпел уже виденную мной метаморфозу, стремительно вытянувшись чуть ли не на три влажных, склизких метра. Теперь он выглядел как исполинский слизень — собственно слизнем он, похоже, и был изначально, только свернутым в клубок, благо иглы-то его никуда не делись!
Внезапно слизень изогнулся дугой и… вспыхнул оранжевым чадящим пламенем, разом охватившим иглы и морщинистую кожу под ними.
Он горел и коптил, мерзко дымя, как огромный ком спрессованной застарелой тины.
Потом за пеленой дыма мелькнуло что-то темное, расплывчатое, точно махнули широким опахалом, и на пороге камеры материализовался… «ледяной король»!
Он внимательно оглядел дело верхних конечностей своих и издал тихий задумчивый звук, словно присвистнул. Вот только его серые тонкие губы остались при этом неподвижны.
В трех глазах «короля» мерно поблескивало отраженное пламя. Так мы и стояли, молча глядя друг на друга. Он — на пороге камеры, я — на пороге истерики, застрявшей в горле давящим шершавым комом.
Сглотнули мы тоже одновременно. Но если командор и имел в арсенале переносной огнемет — чем-то ведь он поджег непрошеного гостя! — то мне не показал.
Затем цельным семантическим блоком прошелестели слова инопланетянина.
— Ничто и никто не заставить меня вернуться на Биль-лёну. Я оттуда бежать. Очень давно. Теперь Биль-лёна — нет! Здесь — конец жизненных начал. Смерть по-вашему. Зачем опять я здесь? Не хотеть.
— Это ты его укокошил?! — Выпалил я, совсем забыв, что «король» может не понять специфику земной экстремальной лексики, пусть даже и в изложении моего трофейного переводчика «Сигурд».
— Нужно уходить, — изрек инопланетянин. — Разведчик. За ним прийти другие.
Я с готовностью протиснулся мимо догоравшей кучи черт те чего и с опаской выглянул наружу.
Коридор был пуст. Но теперь из его дальнего конца доносился негромкий, какой-то нерешительный стук.
Похоже, стучала Тайна. Ведь Смагин или Бирман ни в коем случае не стали бы колотить в дверь, даже заслышав на базе подозрительный шум. Никогда не знаешь, кто тебе откроет, коль скоро очутился в эпицентре неведомых пертурбаций.
— Чем это ты его подпалил? — По возможности невинным тоном осведомился я, силясь восстановить дыхание — сердце стучало в груди чуть ли не отбойным молотком.
— Идти, — раздраженно произнес «король», проигнорировав мой вопрос. — Пользоваться моментом. Малый отрезок времени, и он нас не выпускать.
— Охотно, — кивнул я. — Но сначала спасать наших.
От пережитого стресса я невольно перешел на ломаный язык моего спасителя.
— Нужен транспорт, — проскрипел инопланетянин, и лишь теперь я заметил, что свечение фосфоресцирующих точек на экране его средней конечности стало особенно ярким. Точно в мезоподе шел какой-то интенсивный процесс. — Ты вести транспорт. Я закладывать путь. За-клады-вать? — Уточнил он.
— Прокладывать… — машинально поправил я. — Но это неважно. Я буду открывать двери, а ты защищай меня. Обороняй. Понял? — С этими словами я придал своей физиономии максимально мужественное выражение.
Это было нелегко, потому что где-то неподалеку вдруг гулко бухнуло, так что подо мной вздрогнул пол. Следом раздались несколько очередей из неизвестного мне стрелкового оружия. По звуку было похоже на флуггерную пушку — будто над головой с треском рвут затянутое пересохшей холстиной небо. Ого!
Я попытался открыть камеру, из которой доносились постукивания. Перебрал все ключи. Потом перебрал еще два раза.
Ну же! Открывайся, гадина!
Я поглядел в сторону черной полусферы видеонаблюдения.
— Ребята, откройте ее! Пожалуйста! Там девушка! Она ни в чем не виновата!
Уж не знаю, наблюдали ли за мной в ту секунду «ребята», а если наблюдали, то что они думали и какой приказ исполняли — но дверь не шевельнулась ни на миллиметр.
К чести «короля», в экстремальных ситуациях думал он недолго, а решения принимал еще быстрей.
Я не успел и рта раскрыть как он бесшумно, точно огромный сутулый нетопырь, переместился в мой конец коридора.
— Отойти туда, — он властно махнул рукой. — Стоять. Появится враг — кричать.
Дальше всё произошло быстро и непонятно из-за того, что «король» заслонил спиной процесс вскрытия бронированных дверей. Но я готов был биться об заклад, что в складках своей кожистой мезоподы «король» умудрился утаить от тюремщиков портативный сварочный аппарат! Во всяком случае вонь и дым были как от сварки.
Каков же был мой восторг, когда Тайна, отчаянно прокашлявшись, осторожно выглянула из белесой сварочной дымки!
— Двое могут пройти. Из четыре персона, — инопланетянин продемонстрировал мне прижатый палец на длиннющей суставчатой пятерне, — он легче поймать. Один-два, — пробормотал «король», оглянувшись с явным сожалением.
Это был тот случай, когда я его мысль не понял. Но, откровенно скажу, мне было плевать: ведь вот же она, моя Тайна! Также известная как Анна Надежина!
— Тайна!
— Костя!
Мы обнялись. И, как мне показалось (или я выдавал желаемое за действительное?!) — не вполне платонически.
Федор Смагин тем временем тоже выбрался из камеры и, проигнорировав нас с Тайной, теперь озадаченно разглядывал дымящийся ком почерневшей органики, вывалившийся в коридор из пустующих тюремных апартаментов, которые я открыл первыми.
— Поразительно огромная куча навоза, — наконец резюмировал он.

Глава 4. Плавт: первое знакомство

Май, 2614 год
Периметр Рубрука
Планета Беллона, система Вольф 359

Как показал краткий обмен мнениями, местонахождение старины Бирмана им обоим — Тайне и Федору — неизвестно.
— В общем так, — я решил взять инициативу в свои руки. — На базу совершено нападение. Вот этими… существами, — я гадливо шевельнул носком резинового тапка обугленную кучу. — «Король» это существо как-то сжег.
Само собой, друзья не удержались от вопросов.
— Как? — Вскинул брови Смагин.
— Они… враждебны? — Поинтересовалась Тайна.
Вопрос Смагина я проигнорировал, Тайне же ответил.
— Враждебны. А лучше бы нам иметь таких в союзниках. Глядишь, под шумок и сумели бы выбраться за периметр. Но ничего еще не потеряно: судя по всему, этих колючих слизняков здесь не два и даже не десять. Слышите как гремит?
К характерному треску теперь добавились короткие тяжелые удары и низкое, басовитое гудение.
Голосов охраны, ведущей бой на территории базы, слышно не было, и вовсе не из-за толщины стен. Как и подобает профессионалам, бойцы осназ облачились в маски дыхательных приборов и вели переговоры через встроенные рации. Так что даже самые их экспрессивные выкрики полностью поглощались герметичными масками.
Неожиданно подал голос «ледяной король»:
— Когда мы выйти наружу, надо остерегаться таких «союзников», — произнес он. — Это — смерть.
И не дожидаясь расспросов, одним движением расправил свою широченную перепонку на мезоподе. Та была необычного, интенсивно розового цвета. Пылала, можно сказать, красками земного рассвета. К чему бы это?!
Еще на «Казарке» я узнал, что «король» способен транслировать на свою перепонку визуальную информацию. Собственно, именно из-за этой особенности экипаж «Звезды» и назвал «королей» рефлексорами…
А, вы еще не знаете? Ну да, я сильно забегаю вперед…
Ладно, объясню сразу. «Ледяные короли» при первой встрече с человеком считают то ли вежливым, то ли необходимым закрыть перепонкой мезоподы собственное лицо и как можно более точно изобразить на ней за счет хемолюминисценции и прочих свето-цветовых штучек физиономию этого человека. Так и возникло их первое научное название — рефлексоры, от латинского слова reflexio, отражение.
Название это было присвоено им членами экипажа «Звезды». Я в день нападения на базу таинственных монстров термина «рефлексор» еще не знал, так что я и впредь при описании событий в Периметре Рубрука буду называть нашего инопланетянина «ледяным королем».
Также наш «король» обладал способностями, которые я назвал бы «обратными телепатическими». Может ли инопланетянин прочесть мысли человека — вопрос мутный, но ему то и дело как-то удавалось внушить собеседнику последовательность достаточно внятных мыслеобразов.
Позднее выяснилось, что «короли» способны это делать, лишь находясь в особенном психофизическом состоянии, которое можно определить как «пролонгированный стресс». Но достаточно сказать, что в состоянии такого стресса они могут пребывать неделями, а то и месяцами, чтобы вы поняли, насколько это странные, иначе организованные природой существа нежели мы.
В то же время, при встрече с Тайной и Смагиным «король» действовал как человек. А именно, будучи более осведомленной персоной, он первым делом ознакомил нас с критически важной информацией о нашем враге.
Если угодно — устроил нам демонстрацию слайдов под атомной бомбежкой…

В течение одной минуты «король» при помощи своей мезоподы прогнал перед нами серию образов весьма неприятного существа, которого и существом-то назвать язык не поворачивался. Потому что имело оно размеры — в это не верилось, я лично решил, что налицо какая-то путаница в понятиях! — с целую планету… Родную планету «ледяного короля».
Как бы вы назвали животное, равное по площади Тихому, Атлантическому и Индийскому океанам, вместе взятым, и живущее на их дне? Ну вот я бы лично назвал этот кошмар Биосферой, наверное. Или, точнее, Глобальной Криптобиосферой — то есть такой хитрой ерундовиной, которая вообще-то живая и всеобъемлющая, но скрыта от сухопутных жителей огромной толщей воды, потому что находится на дне мирового океана.
«Короли» же называли его странным словцом, которое переводчик «Сигурд», снятый мною с убитого охранника, транслировал в громоздкую конструкцию «Тот, кто плавает и ползает глубоко».
— Плывун? — Криво ухмыльнулся Смагин. — Ползун?
— Плавунец-ползунец? — Пожала плечами Тайна.
— Предлагаю: Плавт, — сказал я.
Если вы не знаете: в земной энтомологии «плавт» — это такой водяной клоп. Который, кстати, пребольно кусается. И вообще — хищная, агрессивная бестия.
Мне, выпускнику гуманитарного университета и с детства заядлому коллекционеру водяных насекомых, поименование Плавт применительно к грандиозной всепланетной туше показалось забавным. Впрочем, на этом все забавы и заканчивались.
И начиналась весьма неприятная биология.
Плавт представлял собой чудовищных размеров симбиотическое существо. Где-то на восемьдесят процентов существо являло собой протяженные… м-м-м… бактериальные маты — огромное количество отдельных бактерий, приспособленных к хемосинтезу в условиях вечной ночи океанического дна и соединенных друг с другом в этакую «живую кожу».
В нашем научном мудроречии такая организация живой материи именуется «зоодермой». Я этого термина, конечно, не знал, но в «Сигурде» Смагиным был предусмотрительно включен научный ассистент, так что переводчик эту самую «зоодерму» в числе прочего торжественно пролаял — что твой средневековый глашатай на площади.
Ну а еще где-то двадцать процентов живой массы Плавта было сформировано в разнообразные многоклеточные полуавтономные существа. Тоже включенные в общую структуру Глобальной Криптобиосферы и предназначенные для выполнения разных специальных функций. Их можно было бы назвать органами, но лучше подходит термин «органоиды».
И вот этот самый Плавт с незапамятных времен обитал на дне мирового океана родной планеты «ледяного короля», покрывая собой огромные пространства. Различные участки Плавта обладали разной плотностью, структурой и окраской, но в общем и целом это была в тех или иных формах всё равно та же зоодерма, покрытая на всем своем протяжении тонкими прозрачными ресничками-сосудиками.
В итоге Плавт демонстрировал одновременно и свойства примитивной сидячей колонии бактерий, и подвижного хищника. Его охотничьи методы как сидячего существа более всего напомнили мне земную росянку, захлопывающую вокруг жертвы полости пахучего псевдоцветка.
Таким микроскопическим «псевдоцветком» служила каждая ресничка Плавта. Ясное дело, что подобным образом он мог ловить только либо бактерий, либо самых маленьких многоклеточных существ не крупнее нашего земного рачка дафнии, например. Но, честное слово, не хотел бы я оказаться той дафнией!
Однако явную животность Плавта отстаивали пусть и не длинные, зато очень подвижные ловчие щупальца, которые хватали зазевавшихся жертв и методично отправляли их внутрь этого грандиозного донного Молоха через питающие или, если угодно, охотничьи органоиды в виде студенистых многометровых столбов.
Таким путем Плавт мог потребить уже очень и очень многих обитателей мирового океана: рыб, всяческих моллюсков и особых существ, не имеющих прямой аналогии в земной фауне — неких «краснобрюхов».
Как второпях пояснил командор Эр, именно с этими охотничьими столбами мы и имели дело в лице ежей-слизняков — точнее сказать, с несколько модифицированной их формой, приспособленной к наземным перемещениям.
А вот где у этого донного монстра размещались сколько-нибудь крупные нервные узлы, грубо говоря, мозги, я даже не брался предположить.
— Церебры, — ответил на мой вопрос одним-единственным словом командор Эр. Слова я не понял.
Увы, командор Эр не имел времени прочесть нам пространную лекцию обо всех особенностях этой поразительной и отталкивающей твари. Но он донес до нас главную мысль: в настоящее время мы имеем дело с некоторой относительно небольшой частью Плавта. Каковая часть, оперируя десятками охотничьих органоидов, в настоящее время стремится выжрать все питательные вещества в пределах Периметра Рубрука.
Откуда последовали уже практические выводы:
(а) все необычные существа, которых мы можем встретить на базе — скорее всего, порождения Плавта, его органоиды;
(б) все органоиды смертельно опасны;
(в) все органоиды должны быть связаны с Плавтом особыми живыми нитями, по которым они обмениваются информацией с хозяином и получают от него приказы;
(г) органоид, связанный с Плавтом, очень сообразителен и за счет этого опасен втройне;
(д) разумнее всего убежать от органоидов как можно дальше;
(е) если не получается убежать — надо применить против органоида огнемет или, на худой конец, ведро подходящего химического реагента (ассистент-знайка «Сигурда» конкретизировал: «плавиковую кислоту»; но у меня отчего-то не было уверенности, что по коридорам Периметра Рубрука расставлены ведра с этой самой плавиковой кислотой);
(ж) если не получается убежать или решить проблему радикально — в качестве последнего шанса надо попробовать перерубить нить, тянущуюся за органоидом; монстр резко поглупеет и тогда шансы увернуться от него значительно возрастут.

Информацию, полученную от командора Эра, мы переваривали уже на бегу.
Но для начала мы разжились кое-какой верхней одеждой в разгромленной «ежами» караулке. Мне, например, досталась теплая куртка с широким меховым воротником.
Очень хотелось стать счастливым обладателем хоть какого оружия, но, как назло, не попадалось ничего — даже лома, даже топора!
Что же до инопланетянина, он отлучился куда-то на пару минут, твердо приказав нам его обязательно дождаться.
В отдалении раздались глухие взрывы, а вслед за ними — грохот рушащихся конструкций.
Эр вернулся обсыпанным с ног до головы мелким строительным мусором и с целым ворохом трофеев.
Во-первых, он катил тележку с различными техническими жидкостями. Похоже, вскрыл такую же точно кладовку, которую мне давеча определили как камеру повышенной комфортности, но — используемую по назначению.
Во-вторых, «король» помахивал… красным планшетом с золотым орлом! Тем самым, который я видел в руках Ревизора!
И, в-третьих, при командоре был его «живой мешочек».
С техническими жидкостями командор расправился сразу. Открывая бутыли одну за другой, он погружал в каждую свой удивительный мизинец-химанализатор (которым на борту «Казарки» взял у каждого из нас анализ крови). Часть жидкостей он забраковал, содержимое двух огромных бутылей — попросту выпил! При этом по его мезоподе бежали интенсивные разноцветные волны.
— Подкрепление. Огня, — пояснил он. Речь шла о заправке для его биохимического огнемета, но я в тот миг был так возбужден, что его мысль не понял.
Еще три бутыли Эр слил в ведро. Дождавшись окончания химической реакции, опрокинул в себя и содержимое ведра.
Отчего-то мне вспомнился сказочный Кащей, выпивающий три ведра воды и легко рвущий после этого свои оковы…
Планшет Ревизора «король» почему-то без единого слова отдал Тайне. А та — отнеслась к этому как к должному! Молча взяла! Без «спасибо»! Во дает!
Ну а про «живой мешочек» надо сказать особо.
В себе — и это вовсе не фигура речи! — командор Эр в буквальном смысле хранил одну вещицу. Ту самую, что так озадачила нас всех еще на «Казарке», когда неожиданно ожила следом за своим хозяином, зашуршала в контейнере, заелозила, перепугав до ужаса Тайну, решившую, что это уже прорывается на борт прилетевший по ее душу злостной галактической преступницы осназ подполковника Курамшина. (И, чего уж там греха таить, меня — только я подумал о неведомом инопланетном монстре, который сейчас вырвется из контейнера и всех нас съест.)
Так вот: у командора была своя тайна. И судя по тому, как бережно он обращался с ней, как тщательно опекал от посторонних взглядов, тайна эта для него была тоже с Большой Буквы. Впрочем, от наших любопытных глаз она не укрылась. То был странный предмет, отчасти напоминавший кожаный мешочек, но этим всё сравнение и исчерпывается.
Я бы назвал его живой реликвией. «Мешочек» и вправду был живым: двигался или просто пульсировал в руках «короля», видимо, в зависимости от внутреннего состояния самого Эра.
Иногда он светился, порой переливался, но чаще сохранял один тон: что-то среднее между темно-синим и мутно-зеленым, я не слишком разбираюсь в названиях оттенков.
Эр берег свою реликвию как зеницу ока, и я полагал, что он связан с чем-то или кем-то, безмерно дорогим его инопланетному сердцу. Отчего «мешочек» шевелился и каким образом сохранял жизненную силу никто из нас, землян, не знал, а спросить было неудобно.
Я не задумывался, обладает ли живая реликвия Эра какими-то другими свойствами, скрытыми от посторонних глаз. В будущем мне довелось не раз убедиться, что подобные реликвии «ледяных королей» — не просто дань памяти, но нечто большее. А насколько большее, никто из нас даже не подозревал.

Миновав два относительно просторных коридора, мы свернули в узкий, извилистый аппендикс. Оказалось, что он упирается в склады и выводит в переход между залом предварительной сортировки и дебаркадером для грузовых машин.
Внушительный замок на тонких входных решетках нас, полных адреналина по самые уши, выдержал, а вот сами решетки — нет. И мы с разбегу посыпались с высоченного дебаркадера прямо… в порожний кузов дебелого армейского грузовика, еще не отогнанного после разгрузки!
Другого транспорта во дворике хозблока не оказалось. Но широченные колеса-снегодавы и огромная шестиместная кабина этого стального снабженца нас вполне устраивали.
Федор с неожиданной грацией скользнул из кузова на подножку кабины и спустя пару секунд уже вцепился в органы управления этого дивного детища Минского Автозавода.
То ли водитель отлучился куда-то аккурат перед атакой ежей-слизней, то ли нам благосклонно улыбнулась в этот раз богиня извечной армейской расхлябанности Бардакиня, но грузовик был вполне исправен, заправлен гидролеумом и значит — в нашем полном распоряжении.
Как тут бедным узникам военно-космической бюрократии не пойти на прорыв?!
— Едем же! — Нетерпеливо воскликнул я.
Однако…
— Не торопись — порвешь галоши, — в манере скорее могучего беллонского аборигена Шадрина, нежели в своей собственной, проворчал Смагин.
— Надо знать, — поддержал его командор Эр. — Можно испортить не одну только обувь. Можно порвать жизненные начала.
В общем, мои спутники намекали на то, что теперь надо выглянуть из каменного мешка и убедиться, что путь до ближайшего выезда из Периметра Рубрука — а я представлял себе эту траекторию крайне смутно — свободен.
Кто-то должен, ага. Поэтому я, кряхтя, слез с грузовика и бегом помчался к запертым воротам.
Что меня там ждало? Стеклянная будка постового и калитка из гофрированного металла сбоку от ворот.
Правда, и будка, и калитка были раздавлены всмятку. Мне, само собой, это очень не понравилось, ведь недвусмысленно указывало на работу охотничьих органоидов.
С головой тоже творилось неладное: мозг только что закончил анализ образов Плавта, продемонстрированных «королем», и прямо поверх картинки жгутиков и присосок застыла и присохла раздавленной мухой мысль о том, как мне не хочется быть дафнией.
Я, между прочим, еще ни разу не наблюдал собственных мыслей со стороны и потому чувствовал себя очень некомфортно. Для верности даже пару раз тряхнул головой, чтобы эта дурацкая мысль соскочила с какой-то прищепки в моем сознании и не мешала другим…
Что ж, получилось! Новые мысли хлынули в мою голову как в пустой и отверстый бак. На сей раз мысли были вполне здоровые: «кто-то должен», «времени нет», «лучше умереть стоя».
Собрав всю волю в кулак, я заставил себя протиснуться мимо смятой калитки и шагнул в ледяную стужу, под злые беллонские звезды — что твоя крыса Чучундра на середину комнаты.

У ежа-слизняка, развалившего будку часового, явно были нелады с программой действий. Вместо того, чтобы обследовать дебаркадер, а затем и сам склад, он, судя по широкому следу в снегу, покатил дальше, в обход здания.
Именно оттуда и доносились сейчас характерные звуки трескавшегося неба.
Я сунулся было туда, чтобы разведать маршрут. Но, едва завернув за угол, замер как вкопанный.
В нескольких метрах от меня, широко расставив показавшиеся мне чрезвычайно длинными ноги, высилось странное существо снежной белизны, с головы до ног усеянное тусклыми льдистыми крапинами.
Просто Снежный Король какой-то, по аналогии с нашим, Ледяным!
Меня кольнула догадка: это наш инопланетянин каким-то образом умудрился послать весточку своим! И теперь братья по мезоподе заявились на Беллону его выручать!
При всей абсурдности такого предположения оно сейчас не казалось мне таким уж невероятным…
Но в следующий миг я уже понял: камуфляж. Камуфляж на бойце, закованном в доспехи экзоскелета. Скорее всего — космодесант.
Десантник, конечно, давно заметил меня. Он поднял левую руку в массивной, почти квадратной стальной перчатке и приложил палец к губам, а точнее, к тому месту на непрозрачном бронестекле шлема, за которым подразумевались его губы. Предупреждение было излишним: при виде этой страхолюдины я и без того едва не лишился дара речи.
Дальнейшие события случились столь стремительно, что практически наложились друг на друга.
Фигура в камуфляже повела правой рукой, взятой в манжету из пулеметных стволов, и выстрелила, как мне показалось, аккурат в мой лоб. Но мгновением раньше чьи-то крепкие пальцы ухватили меня за ворот меховой куртки и втащили внутрь хозблока, под защиту обледенелой стены. Ну а там, где только что стоял я, вздымался трескучий столб черного с проседью дыма, источавшего вонь горелого ежа-слизняка — или, если угодно, органоида, — явственно ощутимую даже в разреженном воздухе Беллоны.
Никогда бы не подумал, что у нашего столь хрупкого телосложением и изящного манерами Смагина такая крепкая, цепкая рука!
Из дверей грузовика на меня с тревогой смотрела Тайна, а за ее спиной в недрах кабины темнела фигура «короля». Командор второго ранга Объединенных Флотов Отчизны, первый капитан великого флагмана «Звезднорожденная Ута Ю», как титуловал себя инопланетянин, в своей излюбленной позе со скрещенными на груди руками философски взирал, как меня только что чуть не поджарили зажигательными пулями.
— Кто? — Кратко уточнил Смагин.
— Десант. Похоже, в тяжелой броне, — я с трудом перевел дух.
— Это я давно уже понял по стрельбе, — довольно-таки невежливо перебил меня Смагин. — А где полипы?
Полипы? Гм, что ж, пусть полипы… Тоже вариант!

Я уже раскрыл рот, чтобы высказать всё, что думаю о полипах заодно с «королем» и его ментальной кинохроникой (ага, нужно будет запомнить этот термин, пригодится, когда буду держать ответное слово перед Комитетом Госпремии), — тоже мне друг, мог бы и прикрыть спину! — и тут перед моими глазами точно включился экран телесуфлера: ничего кроме него не вижу, и весь сказ!
Похоже, это была последняя раскадровка информационного пакета инопланетянина в моей голове, которую только теперь «распаковал» мой перетруженный мозг…
Я похолодел: на цинковом столе внутри какой-то специальной двухметровой… кюветы, что ли?.. лежало тело человека, вмороженное в глыбу льда. Оно и само было льдом, лицо этого человека, более похожее на маску из мутного темного стекла — я даже разглядел возле губ и ноздрей вмороженные пузырьки воздуха.
Самое страшное, что глаза мертвеца или то, что осталось от них, были открыты и сейчас смотрели прямо на меня. Рядом стоял человек в белом халате, видимо, паталогоанатом, сжимая в руке некое подобие лазерного скальпеля, который я однажды видел в Центральном Госпитале ВКС.
Было нечто тягостное, гнетущее в атмосфере, царившей в этой комнате. Может быть, оттого, что позади стола угадывались очертания еще нескольких кювет в специальном морозильном шкафу?
А поодаль, у самых дверей, стояли двое военных и один в гражданском с пугающе одинаковым выражением лиц — смесь надутой важности, сознания собственного начальственного величия и тщательно скрываемого, глубоко запрятанного в самые потемки души ужаса.
Я, конечно, не мог всего этого ощущать и понимать в таких нюансах, с такой вот нечеловеческой проницательностью. Но словно кто-то невидимый подсказывал мне, разъяснял и втолковывал, оставляя в тени лишь самый главный вопрос: кто этот несчастный, чье тело сейчас застыло перед моими глазами?
Я созерцал это достаточно долго, секунд пятнадцать по моему внутреннему хронометру — для Федора же сотоварищи, подозреваю, не прошло и секунды. Затем картинка вдруг качнулась, подернулась рябью, точно вода в лужице под ветром, но вместо того, чтобы погаснуть, сменилась другой.
Двое людей, с виду охотники, усердно рубили топорами на вытоптанной снежной площадке массивную закоченевшую тушу здоровенного животного, смутно напоминавшего исполинского белого медведя… Ага, это был хлад, точно! Местный, беллонский хлад, собрат которого, помнится, едва не сцапал наш вертолет.
На куске полиэтилена, обложенные со всех сторон химическими разогревателями, лежали внутренности зверя. Среди прочей требухи выделялся уже оттаявший огромный желудок. Он был рассечен вдоль, а рядом с ним — аккуратно выложено его содержимое. Оно было не сказать чтобы шибко интересным: из месива всяческих комьев, сгустков и других малоприятных останков полупереваренной трапезы монстра выглядывали края двух консервных банок, полностью разжеванных его крепкими зубищами в жестяные диски.
А отдельно от кучи, тщательно вычищенный и просушенный, лежал странный предмет: с виду, я бы сказал, какой-то диковинный глиняный горшок… Но цвет этот горшок имел непривычный, известковый какой-то. Да и со стенками у него были серьезные проблемы: их покрывали десятки отверстий круглой и продолговатой формы, размером от спичечной головки до монеты. По всему было видно, что в этом «горшке» воду носить никто больше не будет. А может быть, никогда и не носил…

— Костя! Ты что, оглох? Бежать надо!
Я встрепенулся, выходя из этого визионерского оцепенения.
Мы с Федором еле успели залезть в просторную кабину грузовика, когда мимо ворот хозблока… повалила целая армада ежей-слизней! Один за другим катились зловещие шары, на миг появляясь в отворе сломанной калитки, катились куда-то туда, где трещал пулемет одинокого десантника.
Трещал-трещал, надсаживался и вдруг смолк…
Я приготовился к самому худшему. Такая масса хищной дряни в мгновение ока затопила бы весь дворик и обглодала нас до костей. Но удивительное дело: ни один слизняк даже не попытался проникнуть внутрь, точно мы этих монстров вовсе не интересовали!
— Или же нас оставили на десерт, — вслух предположил я. И тут же получил тычок в бок.
Оглянулся. Тайна! Ее лицо выражало неподдельный ужас. Очевидно, тут работал первобытный страх, который в силу каких-то выкрутасов генетики непременно испытывает всякая симпатичная девица в отношении слизней, червяков и прочих улиток.
— Спокойно, — покачал головой «король». — Там где я — они не ходить.
— Боятся тебя, что ли? — Недоверчиво проворчал я, пока Смагин сноровисто примеривался к рулю и педалям грузовика.
— Не боятся. Знать, — уточнил инопланетянин.
— Так вы с Плавтом старые знакомые, да?
Глаза командора вмиг застыли в орбитах, приобретя холодный стальной оттенок. Физиономия «короля», и без того не слишком подвижная, сейчас словно одеревенела. По всему видать, эта тема была для него болезненной.
И я в очередной раз понял, что рядом со мной сейчас находится существо, о котором я по большому счету совсем ничего не знаю. И это меня порядком нервировало, несмотря на то, что он был спасителем всей нашей маленькой и дружной команды. В расположенность или симпатию «короля» к нам я не верил. Тут было что-то другое.
Но думать на эту щекотливую тему времени уже не оставалось. Армейский грузовик взревел как застоявшийся бизон и рванул к выходу из этого обледенелого каменного мешка. Что-то ждало нас снаружи?

Глава 5. Монстр Хаоса

Май, 2614 год
Периметр Рубрука
Планета Беллона, система Вольф 359

Интересно, что ключ к драматическим событиям в Периметре Рубрука у нас с Тайной и Смагиным имелся. Надо было просто пошевелить мозгами.
Ключ этот нам сперва показал еще старина Шадрин, когда мы пользовались гостеприимством Пятого Отдельного инженерно-строительного полка войск связи. А потом и Минералов — из космоса, с борта орбитальной станции «Дромадер».
Да-да, всему виной тут была работа сверхмощного терраформирующего лазера!
Когда пять тераджоулей зажгли небеса планеты, вскипятив ледяной покров и вечную мерзлоту, сотни тысяч тонн плазмы, еще недавно бывшей грунтом, снегом и базальтом, прожгли протяженную и глубокую ложбину. Ложбина эта — своеобразный «малый Байкал» — протянулась вдоль Афанасьевского кряжа и быстро заполнилась горячей водой.
Получилось искусственное озеро длиной семьдесят два километра и глубиной до сорока метров. Чтобы оно не замерзло слишком быстро, — а руководство «Геостроя» просто жаждало продемонстрировать это свинцово-серое детище человеческого гения высшим чинам Директории — тяжелые вертолеты распылили над озером специальный химикат, который образовал на поверхности воды термоизолирующую пленку.
Таким образом люди собственными руками не только разбудили Плавта, но и создали для него инкубатор, а вдобавок еще и защитили монстра от стремительного охлаждения суровыми беллонскими ветрами.
Но откуда вообще на Беллоне появился Плавт?!
Это вы узнаете позднее, ведь не ведали того и мы.

* * *

Картинка на экране кабинного визора с военного спутника, ползущего где-то над Беллоной, дала нам некоторое представление о том, что происходит в Периметре Рубрука.
Ничего хорошего не происходило. Продвигаться вперед, к ближайшему КПП, у нашего грузовика не было пока никакой возможности — мы уже рисковали угодить под яростный огонь осназа.
Пришлось загнать могучую машину под защиту железобетонной трансформаторной будки с оскаленным черепом высокого напряжения. После чего мы принялись на все лады анализировать перспективы создавшегося положения. Командор Эр, однако, принять участие в обсуждении не пожелал.
— Ждать. Двигаться только по моей команде, — мрачно сказал «король». — Меня тоже ждать.
С этими словами инопланетянин покинул кабину грузовика и исчез в ночи.
— Всё? Слинял? — Смагин иронически заломил бровь.
— Да и слава Богу. У меня от него до сих пор мурашки по коже, — скривилась Тайна.
— А мне он скорее симпатичен, — признался я.
Он много знал про этих исполинских слизняков, наш «ледяной король»… А ведь факт их присутствия на снежной Беллоне был не меньшим чудом, нежели сам инопланетянин!
Впрочем, у каждого чуда — свои законы физики.
Пока Смагин и Тайна спорили о возможных стратегиях бегства, я меланхолично наблюдал группу ежей-слизняков, которые на изумление быстро катились куда-то мимо двух столкнувшихся мобилей метрах в ста от нашего укрытия.
Эти были особенно матерыми. Двухметровые покрытые инеем клубки — или клубни? — подводной органики, вдруг вздумавшие вести сухопутный образ жизни, воинственно топорщили во все стороны длинные иглы. Многие из них имели участки студенистой прозрачности, но что там внутри, какие потроха скрываются в недрах этих существ и где размещаются их органы чувств, разглядеть было невозможно.
Среди личного состава этого странного экспедиционного корпуса примерно половина выпускала из себя и стремительно разматывала тонкие нити — как и обещал «король».
Впечатление было странным: некий гибрид армейского полевого связиста шестивековой давности с катушкой телефонного провода за плечами и фольклорного клубочка, на ходу сучившего волшебную коммуникацию. А ведь на том конце еще бог весть какие дьявольские силы клубились, коль скоро они смогли перекинуть к Периметру Рубрука через снеговые барханы целую армию своих злющих посланцев!
Те из ежей, что успели лишиться в схватке с осназом своих нитей или целых кусков плоти с, так сказать, коммуникативными блоками, на ходу выбрасывали щупы-отростки и на манер земных улиток в период спаривания вонзали их стреловидные окончания прямо в тело ежа-соседа. Но если улитки — гермафродиты, и ими руководит могучий эффект продолжения рода, то ежами руководил совсем другой механизм, напоминавший скорее аварийную программу подключения к источнику энергии… Ну, а если и не энергии, то информации уж точно.
После такого подключения ёж, прежде вихлявший туда-сюда как пьяный, тут же обретал прыть и даже определенное изящество, начиная ловко огибать препятствия и помехи движению.
А препятствия были, будьте уверены!
Вот, например, куча бетонных обломков из развороченной стены рефрижераторного блока, выглядевшего забавным в здешней стуже.
Или…
…Ба-бах!..
На месте легкого эллинга из профилированного металла полыхнуло пламя и взметнулись какие-то блестящие ошметки. А когда усиливающийся ветер сдернул завесу из пыли и искристого снега, я увидел, что метрах в восьмидесяти от нас, загораживая проезжую часть между казармой и продскладом, в темном подтаявшем пятне лежит «боксер».
Поодаль, словно его в сердцах отшвырнули в сторону, валялся то ли автомат с подствольником, то ли цельный гранатомет — определить из кабины нашего грузовика не было возможности, потому что оружие заросло мохнатым ледяным инеем. И это — по соседству с метровой проталиной!

Тут необходимо сделать краткое пояснение.
В цветистом списке моих производственных практик числится, на минуточку, месяц дежурств со следственной бригадой в качестве репортера криминальной хроники. Причем дежурств не где-нибудь, а в Кастель Рохас на Цандере — злачном местечке Тремезианского пояса, гнездовье трапперов, контрабандистов и даже самых настоящих пиратов!
Тридцати ночей мне вполне хватило, чтобы в корне изменить отношение к смерти и усвоить жаргонные формулировки для покойников, которых в бригаде квалифицировали по самым характерным физиологическим признакам способа убиения. В высшей степени, увы, отталкивающим.
Висельники в моем лексиконе отныне значились «синяками» и, не к столу будь сказано, «сфинктерами». Сверзившиеся черт-те откуда — «бурдюками», утопленники — «перчаточниками». Ну а в «боксеров» людей превращал огонь, придавая обугленному телу характерную позу…
Этот же явно был боец осназа, и оставалось лишь гадать об обстоятельствах, в каких он угодил под струю самого удивительного природного огнемета, — после «короля», конечно! — действие которого мне довелось наблюдать воочию. Потому что в следующую минуту из продсклада выскочила собака, здоровенный лохматый кавказец, и опрометью кинулась к трупу.
На шее пса болтались обрывки поводка. Овчарка подбежала к обугленному телу, более похожему на черную крючковатую корягу, нежели на человеческие останки, и тревожно принюхалась к тому, что осталось от хозяина.
Три ежа-слизняка стремительно выкатились из-за угла казармы огромными колючими шарами. Очевидно, они увидели собаку, потому что остановились и тесно сгрудились, видимо, нуждаясь в тактильном контакте. А затем центральный слизняк вдруг выплюнул бесформенный темный сгусток — размером с порядочного речного сома!
— Что за чертовщина? — Прошипел я, покосившись на «короля», который с полминуты назад вернулся в грузовик и с видом тихони-троечника молча уселся в дальнем углу кабины.
Не слишком-то приятно наблюдать, как здоровенный пес на твоих глазах превращается в огненный шар! Спасибо хоть кабина звукоизолирована…
Кроме того, у меня уже выработалась привычка по всем вопросам местной фауны обращаться к нашему инопланетному собрату по злоключениям. Ведь, судя по его ламентациям про ненависть к «Биль-лёне», он уже бывал здесь, верно? Ну а значит, теперь всегда ходить ему в специалистах по всем тварям этой щедрой на сюрпризы ледяной планетки!
В качестве ответа «король» швырнул на мезоподу картинку с наглядной демонстрацией в изометрии. Вслед за чем глухо проворчал:
— Органоид. Боевой.
Вот шельма! Когда речь заходила о сугубо военных и профессиональных штучках, наш «король» всякий раз изъяснялся на удивление внятно. Быть может, у всех военных во Вселенной общие, если и не слова, то во всяком случае понятия для своих убийственных вещичек?
— Угу. Они у этих ежей как у тебя — прямо из тела растут?
Инопланетянин, видимо, решил, что проще объяснить наглядно и, точно раскладным веером, махнул передо мной своей мезоподой. Получилось и впрямь — проще.
Судя по схематичному анимированному ролику — экономят эти «короли» калории на загрузках графики что ли? — у Плавта в арсенале имелись два вида особых боевых органоидов.
В ролике Эра они были снабжены подписями на его тарабарском языке, которые «Сигурд» превратил в «фригидофоры» и «пирофоры». Первые мне как мужчине сразу представились антипатичными, а вот вторые не вызвали никаких ассоциаций вообще.
Оба типа органоидов играли роль мощной гранаты. Живой гранаты, которая в особых случаях могла стремительно отделиться от плоти своего хозяина. Не исключу, что они и в воде способны проплыть — или проползти, как сам этот чертов еж-слизняк! — до цели вполне приличное расстояние.
Глядя на огненную агонию собаки, я представил себе стаю этих летающих органоидов в воздухе и невольно поежился. Не приведи судьба повстречаться с таким созвездием смерти! Судя по тому, что я только что видел, эти органоиды способны пролететь по баллистической траектории десяток-другой метров.
Уже позже, расспрашивая «короля» подробней о дьявольских секретах Плавта, я узнал, что в клетках антипода пирофора — фригидофора, происходит бурная эндотермическая реакция. Получив приказ от нервного узла управления, фригидофор может отобрать тепло из окружающей среды так быстро и радикально, что насмерть замораживает человека, не одетого в гермокостюм.
Ну а в пирофоре происходило обратное. Экзотермическая реакция воспламеняла пирофор в мгновение ока, а заодно нагревала и все ближайшие слои воздуха до нескольких сотен градусов. Таким образом, свойства окружающей среды для него не играли особой роли: как и термитный заряд, пирофор с легкостью проявлял себя и в толще воды, вызывая эффект извержения подводного гейзера.
И при всей их губительной и разрушительной силе оба вида термических органоидов оставались все-таки живыми частями живого существа под названием Плавт! Подобно тому как земные осьминоги-аргонавты от себя отрывают и отправляют в самостоятельное плавание на поиски самки щупальца с семенной жидкостью, чтобы внедриться в нее и взорваться в нужный момент!
Хорошо хоть были они одноразовыми. И неприятный мне фонетически фригидофор, и пирофор, выполнив свои функции, погибали безо всякой возможности к регенерации.

Чем больше я узнавал о Плавте, тем большее изумление он вызывал во мне.
Это было и в первые минуты нашего неожиданного освобождения в Периметре Рубрука, и много позже, когда цепь событий странных, парадоксальных и драматичных захлестнула нас с головой. Потому что в их подоплеке — и вот самый главный парадокс всей этой истории с тремя капитанами! — какую ситуацию ни возьми, почему-то неизменно оказывался этот инопланетный монстр Плавт со своими инстинктами. А инстинкты у монстров известно какие: жрать, самосохраняться и преумножаться!
Каким образом столь невероятное существо, этот монстр хаоса, оказался на Беллоне, для всех нас долгое время представлялось загадкой.
Командор упорно отмалчивался на этот счет, из чего я сразу сделал вывод: знает, причем даже слишком много. И вот из-за этого «слишком», пожалуй, и предпочитает держать язык за зубами.
Я думаю, изначально Плавт больше любил, конечно, теплую воду. И потому его пребывание на студеной Беллоне должно было заставить его как-то адаптироваться к холоду, запустить какие-то защитные теплоизоляционные механизмы.
Скорее всего, заявившись сюда, Плавт сразу забрался в какую-нибудь систему подземных озер, о которых мне как знатному беллонскому палеогляциологу было кое-что известно — не зря же по дороге сюда на борту «Михаила Гросвальда» пришлось выслушивать целую лекцию Сереги Федотова, милейшего начальника группы геологоразведчиков.
Но судя по тому, что никаких контактов с Плавтом ни госкомиссия в 2165–2169 годах, ни последующие поколения ученых на Беллоне не имели, полноценно адаптироваться к морозу он все-таки не смог и со временем впал в спячку. Попросту вмерз в лед и постепенно, год за годом, накрылся многослойным снеговым покровом. Сладко спал, глядя свои непостижимые анабиозные сны…
И кто же мог предполагать, что когда рядом с ним шарахнет терраформирующий лазер, Плавт начнет стремительно оттаивать и проснется к новой жизни?!
А что бы вы сделали, пробудись вы на дне свежеотрытого лазером озера с пустым желудком и полным отсутствием сносной протеиновой пищи?
Я бы первым делом организовал вылазку за продуктами или на худой конец — в соседний лес, на охоту. Вот для Плавта вся Беллона и была лесом, где, увы, чаще всех встречаются — хлады не в счет! — вкусные хомо сапиенсы. А Периметр Рубрука, волею судеб оказавшийся на расстоянии кратчайшего охотничьего броска — прямо-таки их заповедником.
Но осторожный Плавт не стал наваливаться на Периметр Рубрука сразу всей зоодермой, а предусмотрительно отправил вначале экспедиционные органоиды в виде всех этих ежей-слизняков…
Тогда я еще не знал, что Плавт напал на Периметр Рубрука не только от голода. Не знал, что Плавт жаждал взойти на новые ступени разума. Ступени, которых он был способен достичь, отрастив специальные органоиды-церебры при помощи нейронных биологических материалов, поглощенных из высокоорганизованных существ. Пока же интеллект Плавта по уровню разумности примерно соответствовал умственным способностям какого-нибудь земного шимпанзе, и к тому же он катастрофически быстро остывал.
Оставив основную часть своего существа на дне озера, Плавт отправил на захват оперативного космодрома ГАБ примерно пятую часть тела в виде ежей-слизняков, что составило около сотни тонн живой массы. Они, разумеется, остро нуждались в оперативной координации непосредственно на месте охоты, и Плавт был вынужден отправить со слизняками и часть ресурсов своего разума, тут же автоматически опустившись на еще более низкий интеллектуальный уровень.

Глава 6. Чужими глазами

Май, 2614 год
Периметр Рубрука
Планета Беллона, система Вольф 359

Командор второго ранга Эр 
Чтобы не строить домыслов и предположений, я нуждался в точных, надежных сведениях. И я решил действовать так, как подобает командору Отчизны.
Для этого мне требовалось немногое: отвага, окситоциновый допинг и хорошее копье-трезубец, с каким мои предки ходили в море на гигантского краснобрюха.
После того как я потерся мезоподой о ближайший источник электричества, из перечисленных компонент успеха мне не хватало только трезубца… Увы, взяться ему на базе землян было неоткуда, поэтому пришлось удовольствоваться жалким подобием обычного копья, причем — тупым. Для этого я сломал некую радиотехническую конструкцию (хрупкую — как и всё человеческое) и стал обладателем длинной металлической палки.
Я подстерег охотничий органоид, проткнул его трезубцем и приколол к земле. Тут необходима была особая удача: чтобы органоид в общем остался невредим (иначе обмен информацией с Плавтом прервется), и в то же время чтобы он хотя бы несколько секунд не разматывал и не дергал нить.
Именно нить должна была послужить источником интересующих меня сведений. Я накрыл ее мезоподой и замер. Спустя мгновение мне удалось настроиться на ее электрические частоты, и я смог прикоснуться к сознанию Плавта.
Так вот оно что!
Холодный разум, присущий Плавту, пусть и не вошел здесь и сейчас в свою полную силу, несомненно понимает, что данный военный объект с обитающими в нем крупными прямоходящими существами — его последний шанс. Главным образом потому, что для выживания Плавту необходимо поумнеть хотя бы до уровня единичного рефлексора. А чтобы поумнеть до этого уровня, ему требуется поглотить нейронный материал двенадцати-пятнадцати человеческих особей.
Помимо этой базы землян Плавт не ощущает поблизости ни одного источника подходящих биоматериалов. Источником питательного протеина можно считать мохнатых хищных существ, обитателей здешних снежных пустынь, но они не обладают разумом, а значит, неспособны обеспечить его нейроматериалами надлежащего качества.
Кроме того — в процессе контакта с разумом Плавта я прочувствовал это с особенной силой — мохнатые хищники вызывают в гиганте ощущение куда большей опасности, нежели прямоходящие. С последними Плавт прежде уже имел удачный опыт контакта. Разумеется, контакта в его сугубо физиологическом измерении.
Плавту очень не хочется выбираться на холодную поверхность планеты. Кроме того, он не жалует ультрафиолет. Дневной свет здесь хотя и не столь ярок, как на Отчизне, но всё равно ранит и разрушает клетки Плавта.
Поэтому для охоты ему было необходимо выделить участки собственного тела с модифицированной зоодермой и вдобавок целые органоиды, способные перемещаться как можно быстрее. Спасибо былым экспериментам САР — Союза Аграрных Республик: Плавт уже был в достаточной мере насыщен генетическим материалом разумных существ вида «рефлексор»! А заодно и прочих представителей фауны Отчизны, всех типов и классов, которых ему щедро скармливали ученые аграриев в рамках своих причудливых экспериментальных программ.
Это добавило целый спектр новых способностей к и без того разнообразным умениям монстра. Именно поэтому поддерживать постоянную связь с десятками своих слизняков-охотников через постоянно наращиваемые, прочные нити-коммуникации для него не составляло труда. И именно благодаря им охотники, не способные самостоятельно выдерживать направление движения, преодолели расстояние от озера до космодрома и к середине ночи охватили Периметр Рубрука полукольцом, изготовившись к атаке.
Да, зрелище было внушительное! Зарывшись в снег, охотники каждый до тонны весом, всей армадой нацелились на восточные ворота базы.
На охоту за пропитанием Плавт отрядил не более двадцати процентов себя, потому что в озере полностью оттаяли и притом сохранили функциональность лишь один эрарий и четыре церебры. Сейчас ему была жизненно необходима хотя бы еще одна, пятая церебра, чтобы полностью восстановить свой темный, многослойный разум.
Ну а надежно хранящий генетическую библиотеку эрарий гарантировал ему возрождение в случае неуспеха. Лишись Плавт всех своих церебр, он бы затем вел сонное растительное существование, как обычная водяная губка, покуда эрарий не отрастил бы новую церебру по хранящимся в нем генетическим образцам. При том условии, конечно, что температура воды в озере не приблизилась бы к точке замерзания…
Конечно, разум с трудом поддается исчислению в цифрах, и тем не менее, полноценная умственная деятельность Плавта начинается лишь при наличии у него хотя бы пяти церебр при одном необходимом и достаточном эрарии.
Даже в Университете Трех Столиц, который я курировал со стороны военного ведомства, вразумительного объяснения «5+1» — формуле разума Плавта — не нашли. Сама же Ута, как я понял давным-давно, еще с первых минут беседы со своей новой подчиненной, придерживалась в этом отношении воззрений ученых с экватора. Те полагали, что три церебры обеспечивают Плавту постоянное осознание им трехмерности окружающего пространства. Четвертая давала ему понимание процессов гравитации, а пятая — времени.
Я лично считал гипотезу красивой, но начисто лишенной опытных доказательств. А стало быть — представляющей чисто эстетический интерес.
Что думал об этом сам Плавт, оставалось загадкой и для меня, и, как я полагал, для Уты Ю.
Так или иначе — вот она, информация, столь мне необходимая! — Плавт был вынужден рискнуть и выдвинуть вместе с охотничьими органоидами к человеческой базе две своих церебры.
Они, как обычно, были заключены в выращенные Плавтом известковые раковины — своеобразные черепа. Внешне они походят на крупные раковины морских моллюсков, однако, в отличие от последних, снабжены множеством отверстий. Археологические находки их известковых останков еще задолго до открытия Плавта всегда повергали ученых Отчизны в изумление и давали почву десяткам гипотез самого экстравагантного свойства…
Обе церебры находились внутри обычных охотничьих органоидов. Отличить их владельцев визуально не представлялось возможным.
Лишь эти два органоида даже в случае разрыва коммутационных нитей с Плавтом, пребывающим в озере, были способны действовать полностью самостоятельно. И, главное, при необходимости к ним мог подключиться любой другой органоид, утративший нить дистанционного управления.
Таким образом, единственным из всех на базе, кто знал о существовании двух слабых мест в охотничьей армаде Плавта, в эти напряженные минуты был я — уроженец планеты Отчизна, командор Эр.

Майор госбезопасности А. М. Илютин 
Поскольку Беллона находится за тысячу с лишком парсеков от ближайшей границы Объединенных Наций, но притом, в отличие от Солнечной, Альфы Центавра или Барнарда, не подлежит Первому Режиму, то есть не входит в число особо охраняемых систем Метрополии, оперативный космодром ГАБ на этой планете по праву считается глухоманью, если не сказать обиднее — захолустьем.
Не удивительно поэтому, что охрану космодрома и всего Периметра Рубрука нес ровно один взвод осназа. Моим личным упущением я готов признать тот факт, что после захвата «группы Бекетова-Смагина» прибывший со мной на Беллону взвод оперативников не был включен в систему постоянного дежурства.
В тот момент, когда охрана Периметра Рубрука приняла сигнал тревоги от системы внешнего наблюдения, осветила равнину и открыла огонь, НЖО — неопознанные живые объекты — устремились к воротам базы, выказав внушительную скорость перемещения, порядка 27–32 км/ч.
В то же время несколько НЖО уже действовали внутри помещений базы, проникнув в них, как показало позднейшее расследование, через систему подземных озер и карстовых пещер.
Как понятно теперь, мне следовало бы проявить инициативу и, не считаясь с мнением подполковника Курамшина, нарушить служебную субординацию, немедленно взять «группу Бекетова-Смагина» под свою личную охрану, вывести ее на летное поле космодрома и переправить на орбиту посредством одного из двух имеющихся «Гекконов».
Однако я, проснувшись по тревоге, для выработки решений — в том числе и относительно «группы Бекетова-Смагина» — нуждался в личной оценке ситуации. Для этого мне пришлось подняться с ноктовизором на крышу первого офицерского корпуса.
Оттуда я увидел, что атакующая стая НЖО уже преодолела пояс противопехотных заграждений, сломала восточные ворота, разрушила часть полибетонной стены и теперь распространяется по территории базы.
Поскольку всё происходящее сопровождалось беглой, если не сказать остервенелой стрельбой взвода охраны, я сделал два вывода:
— нападающие не поражаются надежно наличной номенклатурой боеприпасов к автоматам «Алтай» и «Нарвал»;
— тяжелым оружием взвод охраны не располагает.
Последнее меня не удивило, поскольку оно и не полагается подобным взводам по штатному расписанию.
Поскольку неопознанные живые объекты со всей очевидностью не были людьми, я предположил, что произошло нападение по сценарию «Фактор К». В силу этого я несколько преувеличил масштаб угрозы, что сказалось на моих дальнейших действиях.
В любом случае было ясно, что первым делом надо отразить нападение. Выручить космодром и его немногочисленных защитников мог подчиненный мне взвод старлея Быховского, состоящий из бывалых оперативников.
Оперативники были и вооружены, и экипированы намного лучше охраны космодрома. В том числе они располагали парой станковых плазмометов, весьма эффективных при обороне от неприятеля любых физических кондиций. При необходимости оперативники могли вести и успешные наступательные действия, используя несколько тяжелых боевых экзоскелетов.
Помимо высокой боевой устойчивости и сопротивляемости любым агрессивным внешним воздействиям экзоскелет служит превосходной самоходной платформой для многоствольного пулемета «Вал-9». А последний, хотя и использует ту же номенклатуру боеприпасов, что и автоматы, за счет принципиально более высокой огневой производительности может распылить любой небронированный объект характеристическим размером 2–3 метра.
Я собирался уже спуститься вниз, когда наконец включились все батареи прожекторов.
В их свете я разглядел то, что ускользнуло от меня при обзоре через ноктовизор. Шквальным огнем охране удалось вывести из строя два десятка «нарушителей-негуманоидов», как определил цели в спешном радиорапорте командир взвода охраны капитан Пучков.
Половина целей была уничтожена гранатами. Оставшиеся бессмысленно крутились вокруг первого же встреченного ими препятствия либо стояли на месте, раскачиваясь из стороны в сторону. Виной тому были оборванные пулями и осколками управляющие нити, но тогда я этого не знал.
Я поднял по тревоге взвод оперативников Быховского. Понимая, что в данном случае «подъем по тревоге» — пустая формальность и что они наверняка уже надели боевую экипировку и готовы действовать, я сразу же поставил им боевые задачи через голову старлея Быховского.
Четыре боевых звена получили от меня приказ взять под контроль бетонные полосы космодрома. Еще двум звеньям я приказал охранять первый офицерский корпус и подполковника Курамшина лично, а сам возглавил седьмое звено, которое отправилось за «группой Бекетова-Смагина».
Опытные бойцы, несмотря на то, что пребывали в Периметре Рубрука в качестве гостей и совершенно не ожидали нападения, моментально оценили обстановку. Стрелки первых четырех звеньев заняли наивысшие точки для обзора и ведения огня, наладили связь с Пучковым и отрядили в боевые порядки взвода охраны двух пулеметчиков в экзоскелетах — для качественного усиления. Последнее было сделано уже по приказу Быховского.
Один из этих пулеметчиков повстречал журналиста Бекетова на задворках складских территорий. Повстречал — и почти сразу потерял из виду. К сожалению, он не доложил о встрече мне и продолжил движение к позициям взвода охраны, выполняя ранее полученный приказ Быховского.
Затем наш неопознанный противник применил зажигательное оружие.
Периметр Рубрука неожиданно вспыхнул сразу в нескольких местах, причем горели, кажется, даже полибетонные стены.
Проходы между зданиями в мгновение ока заволокло серым дымом, сквозь который то тут, то там прорывались языки пламени…

Командор второго ранга Эр 
Охотничьи органоиды дали второй залп пирофорами.
Первый залп был слабым, во многом пристрелочным, сродни выпуску газов из встряхнутой бутыли с шипучкой — примерно в таком же состоянии взболтанных сосудов пребывали и органоиды-охотники, до того ползком преодолевшие несколько километров по ледяным торосам и жесткому насту.
Во втором залпе пирофоры охотников представляли собой уже мощные органические бомбы весом в четверть центнера.
Высоко взметнулись клубы огня. После чего охотники пошли на прорыв, окружая немногочисленных защитников базы.
А те пока еще не понимали, что агрессия этих неведомо откуда свалившихся на Периметр Рубрука чудовищных существ направлена вовсе не на захват стратегического военного объекта.
Объектом были сами люди. Большая Охота Плавта началась.

Часть вторая. Карлик

Глава 1. «Завтра — мир!»

Пять лет до Сингулярности
Строительный Альянс, Соленое Взморье
Система Кэан, планета Отчизна

Сезон зимних ветров в этом году стал еще короче, и волны уже к утру распрощались с грязно-белыми шапками пены. Она осталась лишь в полосе прибоя, нахлобученная на берега неспокойным свинцовым морем.
Но даже в бухте, в пределах видимости базового лагеря, вода по-прежнему упруго билась о массивные поплавки самоходной платформы, крутила буруны вокруг опор, шумно плескалась вдоль бортов. Из-за этого Ута и не расслышала того единственного, легкого плеска, ради которого ее команда вторые сутки бороздила море от дымящихся циклопических развалин завода-инкубатора механотермитов до топливных складов, за которыми простиралась обширная санитарная зона.
Ута примерно представляла себе, сколько туда стянуто охраны теперь, после диверсии на «термитнике». Санитарная зона отделяла хранилища горючего и минеральных смазок от Четверки — подземного города, вырытого термитами в числе первых двадцатимиллионников, оплотов спасения и выживания хозяев этой несчастной планеты.
«Двадцать по двадцать равняется Жизнь!» — заветная формула, которая уже пять лет слетала с уст каждого здешнего уроженца на утреннем Мотивирующем Построении.
Ута, оставшись наедине с собой, нередко твердила ее как заклинание, словно эта лишенная формального смысла фраза могла служить замком, прочно замкнувшим путь, по которому из глубин ее души нет-нет да и норовил вырваться на свободу леденящий страх.
Страх обессиливающий, граничащий с безумием… И это несмотря на регулярные, раз в двенадцатидневку, визиты Уты к психокорректору, предписанные Уставом, и тонкую узду постоянного аутотренинга, монотонно ползущего нескончаемой змеей по самой границе сознания.
— Водяной! Он там, чтоб я сдох! — Нервно облизнувшись, прошипел рядовой, который вел наблюдение по корме слева. Рослый детина с нашивками третьего года службы на рукаве напряженно вглядывался в глубину.
— Скоро всем конец, — привычно процедила сквозь зубы Ута, покосившись на подчиненного.
Здоровяк, а впечатлительный!
В следующую минуту вода бешено забурлила, и тонкая суставчатая конечность метнулась к солдату. Длинные пальцы с острыми зазубринами на стыках фаланг ловко ухватили рядового за щиколотку и потянули в море.
Рядовой от неожиданности издал сдавленный хрюкающий звук, однако его руки, ведомые древними пещерными инстинктами, действовали автоматически. Двумя экономными очередями рядовой раздробил нижний сустав нападающего, и заскорузлые пальцы моментально ослабили хватку. Солдат решительно высвободил заднюю ногу и теперь костяная клешня безвольно покачивалась в воздухе, тщетно сжимая и разжимая опасную хватку.
В два прыжка Ута пересекла платформу, моля Создателя, чтобы простреленная мезопода «водяного» удержалась хотя бы на сухожилиях. Ута крутым бедром оттолкнула солдата и с размаха, выбив дыхание из легких напрочь, грянулась на жесткий палубный настил.
До пояса свесившись с края платформы, она, рыбка такая, нашарила-таки в воде обмякшее, уходящее в глубину тело. Ей удалось ухватить пловца за мезоподу, — да, держится! — а затем две пары крепких солдатских рук вытянули тонущего на палубу.
— Место! — Гаркнула Ута, жадно хватая ртом воздух.
На платформе уже был расстелен брезент, и солдаты осторожно уложили на него пловца.
Врач по прозвищу Дух уже приладил универсальный зонд к гнезду чемоданчика военно-полевой аптечки и теперь готовился подключить пойманного диверсанта к шприцу системы жизнеобеспечения и трубке легочного вентилирования.
Ута изучала добычу. Всего-то оружия у этого диверсанта и было, что водонепроницаемый чехол универсального ножа. Такой входит в обязательный арсенал боевых пловцов любого из враждующих лагерей обреченной планеты.
На боку и правом бедре диверсанта зияли глубокие, рваные раны. Дух заткнул их тампонами, но кровопотеря не оставляла раненому никаких шансов, а заваривать сосуды и ткани было нецелесообразно: пловец мог умереть от болевого шока, не успев выдать ни крупицы информации.
— Может, рыба-зубан, — бормотал Дух, колдуя над раненым. — А может, и краснобрюх поймал бедолагу, с них станется…
Помимо аппарата для подводного дыхания южанин был оснащен неизвестным Уте прибором. На поясе плавательного костюма диверсанта краснела коробочка, соединенная эластичной трубкой с миниатюрным плоским динамиком. Но в отличие от своего акустического собрата этот телефон был не головным, а, скорее, грудным.
Поначалу Ута сочла эту штуку той самой главной целью, ради которой ее группа болталась в заливе на платформе-самоходке. Но, разрезав гладкую, пружинящую ткань плавкостюма, она обнаружила, что «наушник» вживлен под кожу и, вероятно, имплантирован в грудную клетку пловца. Выше основания мезоподы, достаточно широкой для южанина.
Мезоподы, у которой не было даже намека на перепонку, не говоря уже о биовизоре.
Значит, низшая каста, да к тому же еще и мутант. Хм…
Ута закрыла лицо мезоподой, и та стремительно почернела, что означало крайнюю степень недовольства хозяйки.
Она предпочитала не иметь дел с мутантами, всякий раз решая проблему по-уставному радикально — прицельный выстрел в голову, мозги наружу. Спустя два года после ее перевода в Службу Контроля первый лейтенант Поисковой Службы Ута Ю всё еще не избавилась от давней привычки при виде мутанта первым делом стрелять, а уж потом анализировать обстановку. Может, поэтому она и мотается уже второй месяц вдоль заваленных гниющими отбросами побережий в поисках лазутчиков.
Пальцы левой руки пловца были сжаты в заскорузлый, ощетинившийся шипами кулак.
Ута быстро осмотрела уродливую клешню. Пожалуй¸ если быстро полоснуть лезвием во-он то сухожилие, тонким жгутом проступающее под тонкой грязно-серой кожей, тогда спазматически сжатые пальцы можно попробовать разжать без вреда для содержимого. Ведь если там опять взрывчатка, как уже не раз случалось при поимке агента-агра, первым делом необходимо устранить возможность подобных сюрпризов…
Средний глаз южанина распахнулся за мгновение до того, как Ута, обнажив лезвие, примерилась покрепче ухватить его запястье. Темный, бездонный зрачок пловца был устремлен на Уту, после чего агр отрывисто произнес:
— Имею сведения для Эра. Всё очень точно для Эра. Передайте это… Эру. Он офицер вашего… центрального…
— Штаба? — Догадалась Ута. Только сумасшедшего агра не хватало на ее голову!
Южанин уже не в силах был промолвить ни слова, лишь тяжело опустил голову.
— Ну хорошо, братишка, — кивнула она. — Что передать?
Вместо ответа агр просто разжал пальцы. Похоже, на это ушли его последние силы, и он потерял сознание, если не хуже.
Если ради этой штуки и стоило умирать, то только не Уте. Прозрачный цилиндрик, поделенный на несколько частей-секторов. Большинство выглядело пустыми, лишь в трех слабо колыхалась ноздреватая серая пена, слишком густая, чтобы быть обычным мусорным варевом океана.

Гудение винтокрыла, шедшего с северо-востока, Ута услышала непозволительно поздно, когда машина уже вынырнула из-за унылого, ломкого горизонта и пошла над равниной, курсом на побережье. Пошла с невероятной скоростью и непостижимо, невозможно тихо.
Моторы лениво урчали, винты вращались над изящно загнутым кверху корпусом, и лишь крепкие волны, вспенившие море вокруг платформы, красноречиво свидетельствовали: могучая летающая машина повисла сейчас в двух десятках метров прямо над головой Уты Ю.
То была знаменитая «Игла», оперативный воздушный транспорт офицеров по особым поручениям. Таких винтокрылов на всю страну наберется от силы десяток, и гоняли их лишь по личному приказанию главы Центроштаба, а то и какой-нибудь важной птицы рангом повыше, из числа гражданских.
На палубу с глухим стуком упали четыре линя, а затем прямо перед носом Уты на платформу спустилось необычное существо. Оно походило на двуного паука в полной десантной выправке — штатный боекомплект с запасными обоймами на поясе, обмундирование с элементами экзомускулатуры категории «Ультра», каждый из рукавов которого способен в одночасье обернуться крупнокалиберным многозарядным огнестрельным оружием, короткоствольные автоматические компакт-пулеметы по бокам и необычно широкая, разлапистая мезопода, плотно прижатая к груди.
По числу веерных складок мезоподы пришельца Ута вычислила в нем огнепоклонника. А именно — бойца элитной Охраны Зодчества, куда набирали исключительно членов клана Огненных Братьев. В клан попадают не за какие-либо особые заслуги; врожденная редчайшая пирохимия мезоподы — единственный пропуск в это братство воинов, равных которым нет на планете.
Несколько секунд — и «огненные» расчетливо распределились по платформе, настороженно поглядывая на Уту из-под забрал шлемов.
Дюжий трехгодичник, пытавшийся выразить недовольство, успел лишь шевельнуться, и в следующий миг в его узколобую, беличью физиономию уперся полураскрытый веер мезоподы, в мгновение ока озарившийся зловещим темно-багровым свечением кожистых складок.
Ута за всю свою жизнь считанное число раз видела боевое применение биологического огнемета.
В свое время инструкторы Школы Десанта в Сегеме, а позднее — учитель И Пу, лучший специалист в стране по борьбе с диверсантами, немалую часть времени уделили тактике обороны от существ, снабженных по какой-то загадочной прихоти природы этим физиологическим чудом. А вот практических занятий были считаные часы, ведь заполучить Огненного Брата хотя бы на сутки тренировочного процесса не мог даже И Пу, при виде которого высшие офицеры Центроштаба непроизвольно втягивали животы и расправляли плечи.
Но и шапочного знакомства с биологическим огнеметом Уте было достаточно, чтобы знать: против его обладателя в открытом бою у нее нет шансов. И времени тоже.
Знал это и здоровяк-трехгодичник, поэтому лишь молча смотрел, часто моргая ресницами, как следом за своими охранниками на платформу по веревочной лестнице спустился еще один военный. Это, безусловно, была очень важная птица.
Высокий, идеально сложенный рефлексор, стати которого не скрывал, но даже подчеркивал форменный плащ-комбинезон полевого обмундирования штабных офицеров, но без знаков различия. Холодные глаза, волевой подбородок, в меру удлиненные ментолокаторы на темени, и мезопода уложена так плотно, что сойдет за складку плаща.
— Прошу предъявить ваши полномочия, — казенным тоном произнесла Ута, перебирая в уме возможные ранги и должности особого порученца. И тут незнакомец явил первый сюрприз. А за ним — щедрой горстью и остальные.
Он шевельнул мезоподой, всего лишь шевельнул, а на ее тыльной стороне тускло засветился зеленоватый прямоугольник. А внутри поля, четко контрастируя с границами графического идентификационного жетона, значились имя и должность офицера. Впрочем, одного имени Уте хватило сполна.
— Не двигаться! Одно движение — стреляю. Ваши люди не успеют.
Дуло автоматического крупнокалиберного пистолета, верного товарища и наперсника, замерло на уровне груди офицера-рефлексора, вперив самонаводящийся световой маячок точно в центр жетона. Утины ребята тоже сработали четко: каждый уже фиксировал на мушке одного из «огненных», и, активируй те свое страшное оружие, двоих из них Поиск унес бы с собой, прямо адскому Карлику-Убийце в пасть. С учетом того, что Отчизне и без того скоро придут кранты, несколько тавтологическое окончание жизненных путей.
— Что-то не так, бригадир? — Одними губами произнес порученец. Со стороны могло показаться, что он говорит: «Не правда ли, хорошая погодка разыгралась нынче на взморье, сударыня?»
— Имя, — в тон ему ответила Ута. — Твое имя — Эр, и ты в чине командора первого ранга состоишь офицером по особым поручениям при Центральном Штабе?
— С сегодняшнего дня — уже генерал-командор, — отмахнулся мезоподой Эр, точно актер провинциального театра, только что получивший долгожданную роль трагического глашатая.
— Агровский шпион должен был передать нечто вроде бомбы какому-то изменнику, служащему как раз в Центральном Штабе. По странной случайности, — Ута позволила себе саркастическую нотку, — он назвал изменника по имени: Эр.
— Ну, изменник — это сильно сказано, — заметил генерал-командор. — Агр добыл для меня вовсе не бомбу, а данные исследований, которые надлежит держать в секрете. Лучшее же место для секретов — карман моего плаща. А вовсе не твоей куртки, бригадир, — и он взглядом указал на пояс Уты.
— Так вы за этой штукой примчались сюда прямиком из столицы, господин Эр?
— Бактериологический контейнер цилиндрической формы, — ответил порученец. — В каждом его секторе — особая культура бактерий в питательном бульоне.
— Не в каждом, — кивнула Ута. — В остальном же описание точное. Что лишь подтверждает вашу измену. У меня на подобные случаи есть особые полномочия, генерал-командор.
— А у меня — вот незадача! — нет времени на долгие объяснения, — отрезал высокопоставленный порученец.
«Однако „всяким нижним чинам“ он все-таки не сказал», — подумала Ута со странным удовлетворением:
— Тем не менее, я не сторонник нашей консервативной доктрины о том, что всякий боец обязан знать только свой маневр. Знать — безусловно…
Глаза рефлексора вдруг потеплели.
— …Но если вдобавок понимать его назначение — тогда можно получить и очередное назначение.
— Шутите?
— Уже нет, бригадир.
Теперь Эр смотрел мимо Уты, туда, где врач уже застыл в позе почтительного ожидания. Верный знак, что делать военмедику здесь больше нечего, его подопечный только что испустил дух.
— Он отчетливо назвал ваше имя, — покачала головой Ута. — Я и мои люди подтвердят это в трибунале.
— И ты, конечно, уже отправила кому надо сигнал? — Осведомился порученец. — Тогда можешь смело отдать мне образцы, добытые несчастным Аном. Запрошенных тобой стражей не будет. Ты неправильно понимаешь ситуацию. Поэтому, конфиденциально…
Ута ощутила чувствительной мембраной флюиды душевной горечи, исходящие от этого сильного, привлекательного мужчины-рефлексора.
— В пути я навел справки о тебе, Ута Ю. Интересная картина открылась мне… Ты, подающий надежды бакалавр Университета Трех Столиц, будущий агроботаник, капитан факультетской команды по прикладному сканированию, ушла с последнего цикла обучения добровольцем в армию, конкретнее, в войска выживания. Четыре года службы, и ты уже командир взвода. На пятый — бригадир особого подразделения ловцов, на счету которого — десятки выявленных, разоблаченных или уничтоженных шпионов, лазутчиков, диверсантов. В основном — агров. Ты совсем не скучаешь по кафедре?
Если бы в словах порученца Ута услышала хоть нотку издевки, она не задумываясь хлестнула бы его по губам тыльной стороной тренированной, жилистой мезоподы. Ударом обманчиво хрупкой средней конечности она была способна сбить с ног мужчину-рефлексора выше себя ростом. Но Эр задумчиво смотрел на нее без тени иронии, и в его глазах читался лишь искренний интерес.
— Скоро прилетит Карлик, и наши ботаника с агрономией навсегда исчезнут из Вселенной, — тихо сказала Ута. — Только военные еще способны что-то изменить. Спасти если не планету, то хотя бы кого-то из нас. Когда я это поняла, решение было принято.
— Понимаю, — проговорил Эр. — У тебя, кажется, вызов?
Ута тоже почувствовала вызов. Это был канал связи с капитаном Стином, ее непосредственным начальством. Но она не могла и на миг поверить, что столичная птица, этот Эр, сумел настроиться на ее личный канал и поймать запрос капитана!
— Ручаюсь, он не оставит тебе выбора, — вздохнул Эр. — У него ведь тоже есть начальство, у твоего… э-э-э… Стина, кажется?
Ута нахмурилась. Мыслеграмма была категоричной и не допускала вариантов толкования. Поступить в полное распоряжение высшего офицера для особых поручений Центроштаба, генерал-командора Эра. Командование группой сдать первому сержанту.
— Кажется, на университетской кафедре океанологии ты занималась колониями донных бактерий и динамикой их сезонных метаморфоз, госпожа бакалавр Ю?
Она пожала плечами. Если этот штабной чародей способен подключаться к личным мыслеканалам своих собеседников, наверное, просканировать медленную память ему тоже не составит особого труда.
— Просто я внимательно изучил твое личное дело, — улыбнулся рефлексор. И теперь его улыбка показалась Уте даже приятной. Вот ведь хитрый койот!
— Причина твоего ухода из университета Трех Столиц, ассистент Ута Ю — запрет на исследования по двадцати трем темам, признанным вредными, льющими воду на мельницы врага и в конечном счете пораженческими. Ты, специалист по донным формам океанической жизни, лишилась главного в своей жизни — мечты.
Эр мягко отстранил ее руку с контейнером погибшего агра.
— Я вполне могу доверить специалисту твоего уровня эту вещь. Потому что есть нечто гораздо сильнее мечты, бригадир Ю.
Он кивнул на волны, с тупой методичностью продолжавшие злобно бить в борта платформы.
— Надежда. И для нас — для всех нас! — она заключена там.
Эр кивнул морю как старому ершистому приятелю.
— Океан — вечное движение. Все мы, бригадир Ю, нуждаемся в этом движении. А для тебя оно начнется сей же миг. Ты отправляешься со мной в столичный университет закрытого типа и будешь заниматься тем же, чем и прежде.
Он кивнул на контейнер с образцами донных культур.
— Если бы не досадная случайность, достойный Ан стал бы твоим коллегой. То, из-за чего ты вынуждена была завербоваться в армию, что разбило твою судьбу пополам, а жизнь Ана — вдребезги, отныне — наше общее дело. И нас, и агров, и прочих народов планеты. Хочешь о чем-то спросить?
— Да, — сухо кивнула Ута. — Почему? Что изменилось? Ты больше не шпион?
Некоторое время Эр смотрел на нее задумчиво, даже с грустью. А потом осторожно коснулся карманчика на плече ее форменной куртки.
— Изменилось. Ты больше не бригадир Поиска, а снова ассистент кафедры, госпожа Ю. В твоей группе больше нет необходимости. Война закончится сегодня в полночь согласно тройственному соглашению сторон. Это уже ни для кого в высших кругах не секрет, госпожа Ю. Завтра — мир. Понимаешь? Мир.

Глава 2. Дамоклов меч

Четыре года до Сингулярности
Строительный Альянс, Три Столицы
Система Кэан, планета Отчизна

Спустя десять минут Ута уже смотрела на море через толстое стекло иллюминатора.
Винтокрыл уносил ее в одну из Трех Столиц. Напротив сидел порученец Эр, устало смежив веки, а в руке бригадир осторожно сжимала прозрачный цилиндрик контейнера. В трех его отделениях зыбким киселем стыла ноздреватая серая пена, слишком густая, чтобы быть обычным мусорным варевом древнего океана.
В кои-то веки можно было отпустить мысли, позволить им литься самотеком хотя бы до приземления. Ута прислушивалась к мерному гудению моторов и вспоминала свой первый год в Поиске. Тогда они тоже летели в винтокрыле, не таком скоростном и шикарном, но с той же особенностью конструкции, присущей всем машинам этого типа и крайне неприятной в случае вынужденного приводнения: центр тяжести винтокрыла — блок двигателей — всегда над твоей головой…
…В тот день всё складывалось на редкость неудачно.
Винтокрыл потерял управление задолго до береговой полосы, вдобавок не сработали надувные баллоны-поплавки, и вода наполнила пассажирский отсек невероятно быстро. У сидевшего напротив рядового первого года службы первым не выдержали нервы, и он отстегнул страховочный ремень сиденья.
Ута не успела его перехватить. Кроме того, необходимо было набрать воздуха, в том числе напитать кислородом кровеносные сосуды мезоподы — вода уже подбиралась к горлу. Она расслабилась и мысленно пролистала в голове порядок действий, предусмотренных инструкцией по нештатным ситуациям.
Самое трудное в жизни всегда заложено в психологию. Нужно было всего лишь дождаться, когда заполненный водой салон перевернет машину и кастетом на рукояти штык-кинжала вышибить стекло иллюминатора…
…Ута осторожно провела пальцем по стеклу вдоль стального обода рамы. Оно было холодным и чуть влажным от испарины дыхания дремлющего Эра, впрочем, паров алкоголя Ута не уловила…
…Когда они перевернулись, ей пришлось призвать на помощь всю свою выдержку.
Едва оставшиеся члены группы вынырнули через освобожденные проемы, Ута в свою очередь вышибла стекло, ухватила за ногу незадачливого первогодка, полностью утратившего ориентировку в заполненном водой салоне, и потянула за собой, к спасительному отверстию иллюминатора. Как ни странно, больше всего трудностей возникло при попытке Уты высунуть в проем собственную голову, потом уже пошло легче.
На поверхность, до которой было всего метра четыре, они выскочили как пробки, на последних граммах воздуха в мантии мезоподы и с легкими, горящими холодным огнем…
С тех пор Ута запомнила на всю жизнь нехитрое правило выживания. Порой нужно просто сидеть, затаив дыхание, и терпеливо ждать, когда мир вокруг тебя перевернется.
Ждать до последнего. И если выдержишь, не запаникуешь — есть шанс вынырнуть на поверхность жизни.

Если при желании и должных навыках можно иной раз выйти сухим из воды, то от судьбы уйти нелегко, а от призвания труднее вдвойне. Еще вчера бригадир поисковой группы Ута Ю не могла и предположить, что возвратится в Три Столицы как кафедральный ассистент ведущего университета. И не бывший, а вновь действующий!
И всё благодаря Эру. Эр оказался военным куратором университета, имевшим вес в правительстве — судя по тому, как энергично он начал переброску сюда научных кадров и прежде всего из Союза Аграрных Республик.
По-военному быстро ориентируясь в смене обстановки и динамике сопутствующих событий, Ута в течение суток уяснила себе главную суть работы этого объекта министерства обороны — по поводу названия «университет» она иллюзий не строила.
Уяснила — и внутренне ужаснулась. Ее уход с кафедры, сокрушение будущей карьеры, насколько вообще можно было говорить о будущих карьерах жителей их несчастной планеты — всё это оказалось никому не нужным. Огромной ошибкой, ложным маневром, лишней тратой калорий, как уже не раз выразился этот загадочный Эр, хотя и не в ее адрес.
Отчизна была подобна утлому челну, случайно оказавшемуся на пути невесть откуда идущего бронекатера — безлюдного, но сохранившего ход и всё так же уверенно и равнодушно держащего свой, никому не ведомый курс. Точно так же, меж звезд и туманностей, уже миллионы долгих лет шел коричневый карлик — водородный пузырь размером больше любой планеты, но меньше самой маленькой звезды.
Это означало, что в нем не могут разгореться полноценные термоядерные реакции (в звездах, являющихся изначально такими же сгустками водорода, термоядерные реакции возникают благодаря достаточной массе, которая приводит к чудовищному гравитационному сжатию ядра звезды, а последнее — к росту температуры до пределов, потребных для термоядерного поджига).
Это, в свою очередь, означало, что если нормальную — пусть и самую крошечную — звезду благодаря испускаемому ею свету видно с расстояния хотя бы в парсеки, то коричневый карлик подчас не разглядишь и с мизерной по астрономическим меркам дистанции в триллион километров!
Если бы землянин оказался на Отчизне в те драматические годы, он, конечно же, первым делом озаботился бы поиском путей скорейшей эвакуации из этого радиоактивного ада. Столь нелестной характеристикой Отчизна была бы обязана в первую очередь жесткому рентгеновскому излучению своей центральной голубой звезды. В то время как средняя температура на экваторе Отчизны составляла вполне умеренные +20 градусов по Цельсию, естественный радиоактивный фон превышал земной в тысячу раз!
Но землянину — земное, большинство же существ, населявших Отчизну, было типичными радиофилами. Судьба готовила им смерть примитивную и бесхитростную в своей простоте и неотвратимости: в пекле родной звезды, куда планету столкнет коричневый карлик. Ни государство, ни мифический Создатель, прародитель всего и вся на планете, ни древние лупоглазые духи гор, от которых согласно официальной доктрине Отчизны пошли рефлексоры, высшие носители разума и порядка во Вселенной, не могли уберечь от гибели никого.
Чувства в страхе плохие советчики, оставался лишь разум и его производная — наука.
У науки всегда есть что сказать по любому поводу, даже если повод — ее собственная гибель. Уте была уготована роль если не одного из ее глашатаев, то, во всяком случае, выразителей воли госпожи Науки. Вот только векторов этой воли было минимум три. И бывший командир группы поиска, а сегодня старший кафедральный ассистент Ута Ю вовсе не была уверена, что ее вектор — верный.

О Карлике заговорили после того, как в астрономическом корпусе Трех Столиц однажды решили прогнать через свежепостроенный Надмозг данные наблюдений за последнюю сотню лет.
Путем поточечного сличения миллионов фотографических снимков небесной сферы Надмозг открыл несколько сотен новых объектов, ранее ускользавших от глаз астрономов. Это были в основном небольшие астероиды, кометы, пара третьестепенных спутников дальних планет. Но помимо всего этого рефлексоры обнаружили и одинокий субзвёздный объект. Масса его по различным оценкам колебалась в диапазоне 0,018–0,056 массы их родного светила. Объект не испускал излучения в видимом спектре, стало быть, являлся коричневым карликом.
Судьба благоволила к Отчизне, потому что столь труднообнаружимый с астрономической точки зрения объект ее астрономы засекли сравнительно рано. Блуждающий карлик способен подобраться к звездной системе на очень близкое расстояние, исчисляемое всего лишь световыми днями, и при этом остаться незамеченным самой мощной оптикой!
В появлении самого карлика не было ничего экстраординарного. Но когда астрономы определили маршрут звездного скитальца…
Расчеты его дальнейшего движения повергли ученых Отчизны даже не в смятение — в шок.
Коричневый карлик летел наперерез их собственному солнцу, которое на языке рефлексоров Строительного Альянса именовалось Кэан — Голубой Свет. Нет, карлик не должен был врезаться в Кэан. Однако через двести с небольшим лет водородный пузырь обещал пройти весьма недалеко, а по астрономическим меркам устрашающе близко — на расстоянии порядка десятков миллионов километров.
Это сулило Отчизне самое страшное — дестабилизацию орбиты. Да-да, могучая гравитация проходящего мимо посланца злой судьбы должна была сорвать Отчизну с ее привычного эллиптического маршрута. После чего рок сулил катастрофу, имевшую три различных обличья из-за неопределенности в расчетах.
В первом из представленных аналитиками вариантов — «Разрушение» — под воздействием приливных сил Отчизна превращалась в гигантское облако обломков.
Вариант «Сирота» предполагал Похищение — злосчастный карлик должен был увлечь Отчизну в безжизненные пустоши открытого космоса с последующей для цивилизации рефлексоров гибелью, которая в отсутствии притока лучистой энергии родного солнца обещала стать весьма мучительной.
Самый же быстрый вариант — «Испепеление» — обещал падение планеты в огнедышащие недра центрального светила системы.
Какой именно из вариантов катаклизма случится в действительности, с абсолютной точностью никто из ученых Астрокорпуса не знал. Расчеты подобной задачи с прогнозом на двести лет вперед были невозможны из-за серьезных погрешностей измерения точных размеров Карлика и его массы. А между тем от выбора варианта Разрушение, Сирота или Испепеление напрямую зависела вся стратегия общества рефлексоров на ближайшие сотни лет!
А значит — судьба нескольких поколений.
К тому времени средняя продолжительность жизни рефлексора достигла порядка ста двадцати лет по местному времяисчислению, что приблизительно равнялось тридцати пяти — сорока земным годам. (Планета Отчизна обращалась вокруг своей центральной звезды более чем втрое быстрее, чем Земля вокруг Солнца.)
Цивилизация оказалась перед жесткой дилеммой: поддаться унынию и утопить себя в хаосе и развале всего и вся, либо начать срочный поиск путей спасения планеты.

* * *

Коль скоро опасность пришла из космоса, к нему первым делом и обратились лучшие умы всех государств Отчизны. Самым привлекательным представлялось создание огромного флота межзвездных кораблей, на котором можно было бы улететь прочь, на поиски свободных планет.
Но цивилизация рефлексоров, увы, и близко не подошла к технологиям межзвездных перелетов! Чего не скажешь о перелетах межпланетных: многоместные корабли, влекомые мощью термоядерных двигателей и солнечными парусами, уже несколько десятилетий бороздили окрестности Кэана.
Поэтому наиболее реалистично мыслящие ученые и военные прагматики предложили массово переселиться на Периферию — одну из дальних планет их звездной системы. Ее орбита даже по самым пессимистичным оценкам не должна была существенно измениться из-за прохождения злополучного карлика. Это было связано с тем, что расчеты обещали в роковые месяцы противостояние Периферии с Карликом, в то время как Отчизна оказывалась в несчастливом соединении с пришлым массивным объектом.
Однако необходимых технических и сырьевых ресурсов для эвакуации на Периферию населения целой планеты на тот момент не хватило бы и у десятка Отчизн!
Тем не менее, в высших кругах идею встретили с пониманием. Было выделено финансирование на закладку космического флота, способного де факто эвакуировать с обреченной планеты нескольких тысяч избранных. Разумеется, все секретные планы властей, способные просочиться в прессу, немедленно оказались на ее страницах. Начались социальные взрывы, акции гражданского неповиновения, и общество вплотную приблизилось к расколу — который, впрочем, давно уже был неизбежен.
На фоне этой напряженности практически незамеченным прозвучало остроумное предложение молодого ученого Оптона Раку: вместо бессмысленного клепания очередного десятка космических громадин, неспособных принять на борт даже население одного города, превратить в один большой межзвездный корабль всю планету.

«Мы улетим на нашей Отчизне верхом, как блохи-пауки на шерсти пралемура, — высказался молодой прожектёр на страницах авторитетного научного издания „Логика-Практика“.  — В принципе я не исключаю создания из Отчизны и управляемого космического корабля. Мы лишь слегка отлетим в сторону, уступив дорогу субзвездному объекту. Отлетим на тщательно отмеренное расстояние, необходимое, чтобы наша планета не была разрушена приливными силами. А затем попросту возвратимся на родную орбиту и спокойно продолжим свое существование!»

Как и следовало ожидать, именно слово «попросту» вызвало шквал критики и откровенных насмешек со стороны его ученых коллег. Идея Оптона Раку была признана несостоятельной «из-за отсутствия реальных путей ее воплощения» и надолго пребывала в забвении. В отличие от планов наиболее консервативного крыла политиков, предложивших всему населению Отчизны дружно переселиться в недра планеты и пережидать катастрофу там.
В подведомственной властям прессе немедля развернулась кампания «умиротворения». Суть ее заключалась в тотальном внушении населению надежды, что пролет смертоносного коричневого карлика хоть и способен вызвать ужасные катаклизмы, но затронет лишь поверхность Отчизны и не приведет к разрушению или сгоранию планеты. Смерть не доберется до ее потаенных недр.
Военные же в полном соответствии с канонами своей профессии собирались уничтожить коричневый карлик на подлете любыми доступными им средствами. Правда, о характере этих средств и их наличии в арсеналах они предпочитали отмалчиваться.
Последнее из внесенных предложений о путях спасения цивилизации было наиболее реалистичным, благо исходило от Геологического Общества, объединявшего в своих рядах наиболее трезвомыслящих инженеров и строителей. Общество советовало изыскать любые возможности к тому, чтобы, пока еще не поздно, сбросить в космос часть собственной массы Отчизны!
Доводы инженеров, хотя на первый взгляд и были абсурдны, при ближайшем рассмотрении выглядели вполне разумно.
Во-первых, это должно было перестроить текущую орбиту планеты.
Во-вторых, таким способом ослаблялось потенциальное гравитационное взаимодействие с коричневым карликом. Что при благоприятных обстоятельствах оставляло планету на прежней орбите у родного светила.
Однако эффективных и, самое главное, быстрых путей облегчения планеты геологи не знали. Этот вариант, как и все прочие заявленные пути спасения Отчизны, требовал принципиально новых технологий, огромных средств, квалифицированных кадров и в конечном итоге — полной мобилизации всех сил населения.
После чего, как обычное следствие всех глобальных миропотрясений, наступил период относительной стагнации, растянувшийся на целых 25 земных лет. Это было сумбурное время параллельных исследований, сложнейших расчетов, ревизий и пересчетов теоретических данных.

Потом начались войны. Каждая сверхдержава Отчизны занимала особую позицию по поводу собственного спасения прежде всего, и судеб планеты в целом. После распада двух слабейших сверхдержав и поглощения их останков тремя сильнейшими, выкристаллизовались магистральные воззрения на грядущий апокалипсис. Их представляли так называемые «зодчие», «космисты» и «аграрии».
Строительный Альянс, объединивший всех, кто на спешно организованных плебисцитах поддержал Созидательную Доктрину, занимал жесткие позиции.
По мнению «зодчих», эффективно взорвать летящий из ледяной бездны космоса коричневый карлик было невозможно.
— Как управиться с громадным пузырем водорода, достигающим размеров десяти Боолов?! — Вещал с трибуны Старший Зодчий. (Боолом звался газовый гигант вроде Юпитера, седьмая планета системы рефлексоров.) — Как? «Зажечь термоядерным пламенем», — отвечают нам романтики из Космической Унии. «Как зажечь?» — спрашиваем мы. И что мы слышим в ответ?
При этих словах Старший Зодчий воздел над головой свою громадную мезоподу, пылающую ораторским пурпуром.
Десять тысяч высокопоставленных рефлексоров, выстроенных рядами перед трибуной вождя, дружно подняли мезоподы, готовясь принять Мотивирующую Волну.
— В ответ мы слышим: «Так же, как мы запускаем термоядерные реакции в наших ракетных двигателях! Лазерным обжимом!» — Рявкнул Старший Зодчий. — Ха, ха, ха, ха, ха, дорогие друзья. Ха-ха и ха.
Он покрутился на трибуне влево-вправо, источая мезоподой волну эйфорического веселья. После чего тут же зашелся в выверенной истерике, возвышая голос до непереносимого визга.
— Сколько нужно лазеров?!! Какой мощности?!! Сколько обслуживающих станций?!! Сколько носителей для отправки лазеров навстречу Карлику?!!.. Необозримые ресурсы! Невероятные!! Неподвластные разуму!!!
Далее Старший Зодчий в своем семичасовом выступлении всесторонне рассмотрел и отверг и другие предложения «аграриев» с «космистами». Постройка сколько-нибудь массового межзвездного пассажирского флота — невозможна. Превращение в управляемый межзвездный корабль самой планеты — невозможно. Существенное изменение массы планеты — архиневозможно без катастрофических последствий для всего живого, после которых и прилета Карлика не потребуется.
Наконец Старший Зодчий сложил мезоподу как веер и, доверительно прижав к груди, спросил мягким, отеческим тоном:
— Что же нам остается, друзья? Работать. Трудиться. Строить. Мы должны возвести огромные подземные города, должны переселиться в недра Отчизны. Там мы сможем пережить катаклизм. Так и только так. Потому что это реально и вполне достижимо.
У Старшего Зодчего имелся еще один весомый аргумент. Даже если из-за прохождения карлика их планета улетит в межзвездное пространство, в ледяные космические тартарары, в этих подземных городах можно будет жить, не выходя на поверхность Отчизны сколь угодно долго, во всяком случае, нескольким поколениям уцелевших рефлексоров уж точно.
Кроме того, Отчизне с огромной долей вероятности предстояло испытать на себе целый ряд непредсказуемых катастроф вроде бурной вулканической активности, разломов коры и гигантских приливных волн. И в этом случае именно подземные цитадели давали весомый шанс хоть кому-то уцелеть и выжить.
— Если отныне у нас нет будущего, необходимо построить его своими руками! — закончил лидер «зодчих», и десять тысяч мезопод слушателей расцвели радугами, что означало бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овации.

Программа «зодчих» привлекла на свою сторону не только население Строительного Альянса, но и миллионы наиболее реалистично настроенных рефлексоров со всех уголков планеты.
В дело были брошены огромные армии искусственно выращиваемых на специальных заводах механотермитов — социальных существ, внешне отдаленно напоминавших их земных собратьев, однако превосходивших их размерами, а главное — возможностями.
Эти армии провели все основные виды земляных работ нулевого цикла. Осуществили первичную выемку огромных массивов грунта и породы, предварительно обработанных магнитными жидкостями. Во всем прочем технологии и горнодобывающая техника рефлексоров не имела принципиальных отличий от аналогичных реалий XXI века на Земле.
В итоге Строительный Альянс возвел более сотни Очагов и Ульев — годных к сносному проживанию подземных городов численностью 20 миллионов жителей каждый. Очаги и Ульи питала ядерная и геотермальная энергетика. Также в подземных городах было устроено то, что на земных языках именовалось бы «локализированными очагами-источниками радиоактивного заражения», поскольку, в отличие от землян, рефлексоры были урожденными радиофилами!
Однако Отчизна существенно отличалась от Земли резко выраженной специализацией глобального труда.
Именно это было причиной того, что помимо Строительного Альянса тут существовали и иные воззрения на спасение от Карлика.
Узкоспециализированные аэрокосмические державы — компактно расположенные на маленьком субконтиненте величиной с земной Индостан и объединенные в Космическую Унию, — вообще не производили почти ничего кроме самолетов, ракет и космических кораблей. Они были лидерами в освоении системы Кэан и даже пытались привлечь внимание к бедственному положению Отчизны любых возможных инопланетных соседей. Для этого они выстраивали в пространстве символы и фигуры из космических кораблей, строгие геометрические формы которых должны были привлечь любую технически развитую цивилизацию, и включали на полную мощность то радиопередатчики, то лазеры.
Кормил же Отчизну по большей части САР — Союз Аграрных Республик, в который вошли страны, исторически специализировавшиеся на производстве продовольствия и сопутствующих биотехнологиях. Этому способствовал климат их экваториального континента, во многом сходный с условиями земной Юго-Восточной Азии.
Понятно, что технари-«космисты» видели спасение исключительно в эвакуации населения планеты либо в крайнем случае — в попытке изменить ее орбиту.
«Аграрии» имели более широкий спектр представлений о путях выхода из кризиса. В частности, они надеялись изменить саму природу рефлексоров. Причем сделать это таким образом, чтобы повысить переносимость организмом экстремальных условий, а в идеале — обеспечить ему длительную гибернацию с минимальным внешним обслуживанием или даже вовсе без обслуживания (как это происходит в дикой природе у способных к анабиозу живых существ).
Некоторые из направлений их работ, например, морские изыскания и исследования океанического дна, были строжайше засекречены и потому вызывали пристальный интерес спецслужб Строительного Альянса. В принципе «аграрии» были не прочь использовать подземные Очаги и Ульи «зодчих», однако идеальным считали постройку в дальнейшем более надежных и безопасных, но вместе с тем дешевых убежищ (фактически складов для гибернированных рефлексоров, подвергшихся генетическим изменениям), и потому обращали свои взоры именно к океану.
Обострившееся противостояние разведок, идейные, а вслед за тем и предсказуемые экономические противоречия, разрушавшие прежде эффективную систему производственного разделения труда на Отчизне, скоро привело к открытому конфликту. «Космисты» и «аграрии» попытались спешно объединиться в коалицию, однако маленький субконтинент не сумел противостоять превосходящим силам Альянса и уже в первых битвах разгоревшейся войны был раздавлен «зодчими».
Победа же над Союзом Аграрных Республик далась Строительному Альянсу ценой огромного напряжения всех сил, поскольку экваториальные соседи были весьма многочисленны, а природные условия их континента затрудняли ведение эффективной войны.
Так или иначе, конфедерация «аграриев» была вынуждена признать свое поражение, и Строительный Альянс воцарился на Отчизне абсолютным гегемоном на ближайшие 100 лет…

Война — неизменный спутник прогресса, пусть и однорукий. Суммарный вектор достижений всех трех некогда противоборствующих сторон дал ощутимый импульс и к дальнейшему развитию космоплавания, и к совершенствованию астрономических методов.
За семьдесят пять лет до близящегося космического катаклизма корабли рефлексоров не просто достигли планеты Периферии, но и смогли основать там базу. В числе прочего, на орбите Периферии была размещена первоклассная обсерватория.
Благодаря последнему обстоятельству, астрономы рефлексоров сумели значительно уточнить элементы движения коричневого карлика, подошедшего уже сравнительно близко.
Результаты свежих расчетов повергли астрономов Отчизны даже не в уныние — в ужас.
При сохранении тенденций — а все обстоятельства говорили в пользу этого! — коричневый карлик должен был изменить орбиту Отчизны таким образом, что планета начнет по спиралевидной траектории приближаться к своему центральному светилу, покуда не сгорит полностью.
Предстоящий катаклизм окончательно представился неминуемой и неотвратимой катастрофой. Отчизне грозило Испепеление — именно таков был наиболее реальный вариант будущего планеты!
Вся хваленая доктрина «зодчих» вместе с уже выстроенными подземными Очагами и Ульями отныне не стоила и одной несчастной альфа-частицы!

Обнародовать эту жестокую правду в любом виде означало тут же ввергнуть планету в хаос. Для лидеров Альянса оставалось одно: скрывать всё по мере сил и отчаянно искать любые пути к спасению. Любые — какими бы невероятными они ни казались.
По этой причине началось негласное поощрение временно преданных забвению программ «аграриев» и «космистов».
«Космисты», подогретые финансовыми потоками, которые теперь с особой силой направлялись на строительство планетолетов, благо экономия уже не имела никакого смысла, отправили к Периферии сразу пять особо крупных кораблей. Один из них погиб, четыре других благополучно доставили на Периферию новых жителей и огромное количество припасов.
Далее, проведя текущий ремонт, корабли разделились на пары и отправились к двум «планетам-призракам» — так именовались скопления пыли и мелкого космического мусора, заполнявшие четвертую и пятую точки Лагранжа системы Периферия — Кэан. Эти скопления в мощные телескопы с Отчизны и, особенно, Периферии наблюдались как пепельно-серебристые диски, подобные небольшим планетам, но полупрозрачные, как бы призрачные, откуда и происходило их название.
То ли у «космистов» были свои тайные резоны навестить именно эти точки системы, то ли они обладали особым чутьем в силу своей извечной специализации, но внутри одной из «планет-призраков» их звездопроходцы неожиданно обнаружили… Корабль Чужаков!
Корабль из неведомого мира, очевидно, был покинут экипажем невесть когда и почему.
Загадку усугубляло то счастливое обстоятельство, что он был вполне исправный, с сохранным и рабочим двигателем, использующим удивительный принцип сжимания пространства перед кораблем и растягивания его за кормой, благодаря чему возникает возможность существенно превысить скорость света. На Земле теоретическую возможность создания аналогичного двигателя исследовал мексиканский ученый Мигель Алькубьерре еще в конце XX века, но создан он так и не был.
Инженеры Космической Унии продвинулись в создании подобного «метрического» двигателя дальше землян, но довести до ума хотя бы опытный экземпляр изделия никак не удавалось. Рефлексоры называли его Т-двигатель — от названия острова Тот, где находился экспериментальный завод, занятый его конструированием.
Ответов на множество загадок, поставленных этой неожиданной и будоражащей воображение находкой, у «космистов» не было. Тем не менее, Т-двигатель красноречиво свидетельствовал: звездную систему Кэан некогда посещала высокоразвитая цивилизация, неведомая раса, пока условно названная лаконичными рефлексорами литерой «Т».
Разумеется, были приняты все меры предосторожности. Проведено множество тестов. И Корабль Чужаков, и экипаж рефлексоров, обнаруживший его, выдержали в трехмесячном карантине в ожидании возможной активации очага неведомой инфекции.
Но корабль был чист, по крайней мере, с точки зрения здоровья и безопасности рефлексора. А мотивы, побудившие неведомый экипаж оставить корабль, так и остались для «космистов» неизвестными.
Столь эпохальное открытие, которое случилось впервые в истории прежде не встречавшейся с инопланетянами цивилизации рефлексоров, было расценено на Отчизне как добрый знак высочайшей степени важности.
Эта степень повысилась стократно, когда вслед за брошенным кораблем пришельцев пытливые «космисты» обнаружили еще и несколько линий, провешенных приводными Алькубьерре-станциями (в терминах рефлексоров, соответственно — Т-станциями). Т-станции позволяли перемещаться по некоторым направлениям нашей Галактики существенно быстрее скорости света.
«Космисты» уже потирали руки от возбуждения. Еще бы, перед ними отчетливо замаячил призрак спасения! Вдобавок он безусловно подтверждал эффективность именно космического пути спасения с Отчизны, и «космисты» преисполнились несказанного энтузиазма.
Однако для оперативной эвакуации при помощи межзвездных линий, обслуживаемых Т-станциями, были необходимы и Т-корабли соответственно.
А вот постройка Т-кораблей, увы, представляла собой весьма нетривиальную задачу.

«Любой имеющийся на сегодня в нашем распоряжении космический корабль, — писал на страницах „Логики-Практики“ один из ведущих экспертов отрасли, инженер А Дер,  — не обладает защитой от сверхсветовой скорости и потому обречен на гибель вместе с экипажем. Подобно тому как винтокрыл, даже марки „Игла“, с двигателем космофлаера на борту неизбежно разрушится еще во время взлета по причине деформирующих перегрузок на ключевых элементах конструкции.
Соответственно, в Т-корабле главным является даже не Т-двигатель, потому что большинство его компонент вынесены за пределы корабля и размещены на приводных станциях межзвездных транспортных линий, а защита от сверхсветовой скорости. Именно она, сочетающая исключительно дорогие материалы с генераторами особых полей, делает межзвездный Т-транспорт возможным. И именно серийное воспроизводство ее, этой защиты, должна наша цивилизация отныне поставить во главу угла».

Одновременно с «космистами» и «аграрии», даже в самую лихую военную годину не прекращавшие тайком исследовать океан, снарядили ряд тщательно подготовленных глубоководных экспедиций.
Это было нелегко. Темные и загадочные морские глубины на Отчизне местами достигают семнадцати земных километров. В мировом океане Отчизны резкий скачок плотности воды (пикноклин) на глубине в триста метров и скопление масс морских животных в нем дают настолько выраженный эффект «жидкого грунта», что аппараты многих акванавтов-первопроходцев претерпели на нем серьезные аварии, что некогда затормозило развитие наблюдательной глубоководной океанологии на многие десятилетия. Наконец, скоростные подводные течения вдоль скачка температуры (термоклина) достигают такой силы, что обычные спускаемые аппараты вроде батисфер кладет на бок и даже переворачивает, а потом тащит прочь от расчетной точки на многие километры.
Но «аграрии», поднаторев в постройке огромных многокорпусных субмарин-катамаранов и тримаранов, создали целые подводные поезда. Субмарины пробивали пикноклин и термоклин, вывешиваясь на глубинах порядка 1300 метров. И уже с субмарин в пучину уходили флотилии базирующихся на их борту глубоководных аппаратов. Некоторые из них были столь велики, что, разместившись на океанском дне, могли неделями вести автономное существование, занимаясь исследованиями и отрабатывая технологии подводного строительства.
Первоначально «аграрии» декларировали эти экспедиции как поиск новых потенциальных стройплощадок под будущие подводные города в дополнение к уже построенным подземным Очагам и Ульям. Затем упор начал делаться на выработке дейтерия и трития, столь необходимых для заправки межпланетных кораблей.
На деле же экспедиции Последней Надежды, как они были пафосно объявлены в прессе, преследовали совсем иную, давно разрабатываемую конфедератами цель.
Имя цели было — Плавт.

* * *

Ута Ю много раз возвращалась мыслями к тому судьбоносному заседанию.
— Итак, судари и сударыни, имя нашей цели — Плавт, — сказал генерал-командор Эр, обводя взглядом персонал кафедры океанологии. — Вам, конечно же, официально сей термин неведом. Потому что вы помните: Строительная Доктрина при Старшем Зодчем Арте отрицала гипотезу о донной колониальной мегафауне как едином живом массиве. Доктрина учила, что «так называемый массив» есть вредная выдумка наших врагов, призванная подорвать веру рефлексоров в силу рефлексивного разума. И что изучение любой донной мегафауны есть бессовестная трата общественных средств и ресурсов перед лицом близящейся всесветной угрозы.
Присутствующие обменялись понимающими взглядами. Научную прессу Союза Аграрных Республик кое-кто, знакомый с языком соседа, почитывал, конечно… Так, урывками. Ведь запрещено все-таки! Поэтому в основном довольствовались слухами.
Эр продолжал.
— Но на недавнем Совещательном Построении мы подняли к Старшему Зодчему Бату инициативу снизу. Мы напомнили, что сила Строительной Доктрины — в гибкости. Мы сказали, что у логики не два, а три конца. И что путь на ту сторону мудрости лежит через знание.
Вслед за этими словами Эр сделал паузу, дабы все вместе они могли предаться благоговейной медитации.
Затем продолжил.
— Теперь к делу. Плавт существует. Он огромен. Он — повсюду. В каждой глубоководной долине. У подножия каждого подводного вулкана. Это самое большое и вне всякого сомнения самое опасное существо на нашей планете. «Аграрии» изучают его уже более пятнадцати лет. Теперь им займетесь вы. Два добрых рефлексора, Ан и Морих, смогли раздобыть для меня новейшие образцы бактериальных культур Плавта. Из них мы вырастим в новом университетском Океанариуме своего собственного монстра. Собственную копию Плавта.
Наконец-то он зацепил их! На лицах гаснущих светил океанологии Строительного Альянса проступило нечто отдаленно похожее на радость.
Лишь Ута Ю сосредоточенно хмурилась…
— Когда Плавт достигнет минимально необходимых размеров и отрастит себе пять церебр — что это такое вы узнаете позже — мы приступим к поиску ответа на два главных вопроса. Вопрос первый: как коммуницировать с Плавтом. Вопрос второй: как предельно эффективно и без серьезных последствий для окружающей среды уничтожить Плавта. Лично я считаю первый вопрос более важным. Но Старший Зодчий Бат интересуется вторым вопросом. И только им.

Часть третья. Капитаны

Глава 1. Надежин. «Русские горки»

Февраль, 2161 г.
Флагман Четвертой Межзвездной Экспедиции МКК-5 «Звезда»
Район планеты Павор, система звезды Вольф 359

Когда Североамериканские Штаты еще гордо носили имя великой державы, существовал забавный парадокс. Некоторые явления, считавшиеся у них чисто русскими, наши соотечественники полагали плотью от плоти американского образа жизни и их сомнительных ценностей.
Так случилось с русской рулеткой и русскими же горками, пришедшими в наши парки аттракционов из заокеанской индустрии развлечений. Об этих горках я и вспомнил сейчас, когда судьба, вознесшая было нашу экспедицию на самый гребень успеха, вознамерилась швырнуть нас вниз, в самую бездну водоворота с красивым и безнадежным названием Фиаско.
После шестнадцати лет полета «Звезда» с «Восходом» наконец-то обрели цель — грандиозную, захватывающую воображение. И вот сейчас она разламывалась на куски прямо на моих глазах.
Интенсивные исследования окрестностей звезды Вольф 359 — как наблюдательные, так и гравиметрические — принесли нам обильные плоды в виде трех планет и впечатляющих газопылевых останков протопланетного диска. Последнее обстоятельство интриговало меня не меньше планетарной троицы, ведь вокруг нашего родного светила подобного реликтового мусора давно нет — всё изначальное вещество Солнечной либо уже образовало известные нам твердые объекты от Меркурия до дальних закраин Облака Оорта, либо полностью диссипировало в межзвездную среду.
Поначалу лишь легкая досада омрачала наши открытия. К этому моменту команды кораблей уже пробудились от гибернации в полном составе, и каждый член обоих экипажей прекрасно знал: первоначальная ставка не сыграла. Все попытки что-либо расслышать в радиодиапазоне этого района Галактики не принесли результата. Попытки что-то разглядеть в тех точках, которые составляли Кричащий Крест, тоже не дали ничего.
В итоге мы обменялись мнениями с Панкратовым.
— Не переживай ты так, старина. Если верить последним данным с Земли, Кричащий Крест замолчал еще пятнадцать лет назад, — заверил он меня.
— Если честно, осетринка наша того… не молода. Эти, как ты говоришь, «последние данные» Большой Земли — почти восьмилетней давности, — напомнил я капитану «Восхода».
С некоторых пор в экипажах все, не сговариваясь, стали называть нашу уютную домашнюю планету Большой Землей, словно подчеркивая: мы — тоже два кусочка нашего мира, две Малых Земли, самый дальний ее плацдарм. И необходимо сделать так, чтобы…
— А три свежеоткрытых планеты — это разве не замечательно?! — Прервал мои лирические размышления Панкратов. — Это, брат, такой лихой свежачок, что можно три дырочки на кителях вертеть, не задумываясь.
Он, конечно, был прав. Уже одна только Беллона, как мы назвали наиболее перспективный объект с вполне приличной атмосферой, сулил непаханое поле исследований и возможных перспектив. И все же я продолжал думать о Кричащем Кресте, в то время как наши научные светила, которыми по штатному расписанию экипажи звездолетов были укомплектованы под завязку, в предвкушении препарирования лакомой Беллоны дурели от вожделенья и безделья.
И тут русские горки нашей судьбы резко задрались вверх — чтобы затем оборваться вниз…

* * *

В один прекрасный корабельный полдень — помню, я специально зафиксировал в бортовом журнале для истории точное московское время этого знаменательного события! — штатный астроном «Звезды» Федор Вершинин спешно вызвал меня в свою обитель. Там он включил фрагмент цифрозаписи, сделанный полутора часами ранее. И я почувствовал, как меня вдавливает в спинку кресла невидимая сила. И не в каких-то там степенях известных, а как солидарно выражаются оба медика экспедиции — в Полную Жэ!
Я увидел на экране монитора, как из темных, мутных пучин противолежащей части протопланетного диска медленно и торжественно выплывает… светящаяся точка. Еще одна, четвертая планета в дополнение к уже обнаруженным нами трем другим!
Из сбивчивых объяснений Федора Александровича я лишь спустя четверть часа уразумел, что, оказывается, наш доблестный астроном уже давно заподозрил возможное присутствие на задворках системы Вольфа 359 некой гравитирующей массы суммарного калибра двух-трех планет размером аккурат с нашу Землю.
На мой резонный вопрос насчет обоснования этой гипотезы астрофизик сослался на некоторые характерные аномалии в движении второй и третьей планет системы — Паллора и Павора.
— И Барсуков тоже был посвящен в эти ваши аномалии? — Мой вопрос был скорее риторическим.
— Я не имел до сегодняшнего дня достаточной информации, поэтому интерпретировал предварительные наблюдения не в пользу планеты, а в пользу волны плотности в протопланетном диске. Они ведь там периодически возникают.
— А на «Восходе»?
— Астрофизик Барсуков тоже был уверен, что причина всего — волна плотности. В любом случае, честь открытия четвертой планеты принадлежит мне, и знаю о ней пока что только я один. Ну, теперь и вы, разумеется.
Что ж, инструкции никто не отменял. Доложить мне Вершинин был обязан, имея на руках все-таки более убедительные свидетельства, нежели какие-то там слабые возмущения траекторий никому не нужных, промерзших насквозь планет.
— Итак, — подытожил я, — четвертая планета.
— Да, — кивнул астроном. — Определенно планета.
В ту минуту я еще не знал что явилось нам из глубин мироздания. Но даже знай я всё — разве имел бы право что-либо изменить?

* * *

Вы думаете, мы с Вершининым сразу всем всё рассказали, и уже спустя какой-то час экипажи «Звезды» и «Восхода» охватило ликование?
Нет, друзья мои. Вам, быть может, это трудно понять, но я не имел права на ошибку.
Данные Вершинина следовало многократно проверить. Второпях заявить открытие четвертой планеты, а потом убедиться, что мы наблюдали какую-нибудь там короткоживущую комету или вовсе галлюцинацию собственного бортового компьютера… Нет уж!
Две недели Вершинин вел по моему указанию уточняющие наблюдения. И только на пятнадцатый день информация была нами обнародована. В полном объеме.
Вначале мы с Вершининым выступили по внутрикорабельной связи. Затем я разослал всем членам экипажа «Памятку о d-компоненте», где были системно изложены все доступные факты об открытой планете вкупе с необходимыми иллюстрациями.
Вот извлечения из «Памятки».

«Мы встретили неизвестную планету, вышедшую из газопылевого диска и приближающуюся к орбите ранее открытой третьей планеты. В данной Памятке свежеоткрытая планета будет именоваться d-компонентом или просто „планетой“. Почему мы не называем ее „четвертой планетой“ станет ясно из дальнейшего изложения.
Планета имеет массу около 2,7 земных, но за счет большего диаметра, чем у Земли, ускорение свободного падения на ее поверхности отличается несущественно.
В общем и целом по существующей неформальной астрономической классификации планету можно отнести к классу „сестра Земли“. Это наиболее близкое к Земле по своим основным астрофизическим параметрам тело из всех ранее открытых наукой.
Планета покрыта мощными льдами. Они состоят как из воды, так и из более низкотемпературных фракций, в частности, углекислоты и даже азота. Из этого можно заключить, что у этой планеты некогда была достаточно мощная газовая атмосфера. Однако практически вся она замерзла, подобно тому, как это имеет место, например, на Плутоне.
Самым же интригующим элементом являются три огромных плоских кольца. Материал их достаточно тривиален — это лед и небольшие каменные обломки. Но в отличие от всех известных нам кольцевых систем, первое и третье кольца d-компонента развернуты относительно второго, среднего, на 60 градусов. Таким образом, кольца не лежат в одной плоскости, как, например, у Сатурна.
И наука, и здравый смысл говорят о том, что подобная ситуация не могла сложиться естественным путем. Поэтому мы предполагаем искусственное происхождение колец.
Точное назначение этой постройки планетарного масштаба пока что неизвестно.
Однако астроном Вершинин высказал мысль, что совокупная тень всех трех колец, закрывая собой значительную часть поверхности планеты, существенно уменьшает количество получаемой ею от центральной звезды системы лучистой энергии. Иными словами, кольца представляют собой своего рода „теневой холодильник“, который заметно снижает среднюю температуру планеты.
Конкурентная гипотеза, высказанная капитаном Надежиным, гласит, что сами по себе кольца нельзя считать законченной и самодостаточной астроинженерной постройкой. По мнению капитана Надежина кольца являются лишь неким зримым побочным эффектом от планомерной переправки вещества планеты в космос.
Также принципиально важным моментом является следующий. Три кольца вокруг планеты в подобной конфигурации существовать долго не способны. Но коль скоро мы их сейчас наблюдаем, значит, их возраст по космическим меркам очень мал: десятки тысяч лет и даже меньше.
Нет никаких сомнений, что в ближайшие тысячелетия, а возможно и быстрее, кольца обречены деформироваться и в конечном итоге развалиться.
Вторым примечательным обстоятельством являются зоны аномальных температурных всплесков.
Инфракрасная телескопия „Звезды“ показала присутствие под поверхностью загадочной планеты ярко выраженных горячих пятен.
Данные отправленной к d-компоненту БМС „Феникс“ позволили уточнить их размеры: горячие пятна имеют диаметр порядка пятидесяти километров каждое. На ночной стороне планеты неподалеку от терминатора над этими пятнами несколько раз наблюдалось интенсивное свечение в оптической части спектра.
Природу горячих пятен уверенно установить пока что не представляется возможным, поскольку для возникновения эффекта классических „полярных сияний“ d-компоненту не хватает плотности атмосферы, а звезде Вольф 359 — интенсивности солнечного ветра.
Таким образом, нельзя исключить, что мы имеем дело с Черенковским излучением или каким-либо другим эффектом свечения, обусловленным радиоактивностью.
Отсюда можно сделать предварительный вывод. Пятна либо имеют искусственное происхождение, либо обусловлены аномально плотными залежами радиоактивных элементов. По всей видимости, эти пятна нагревают участки планеты и, просторечно выражаясь, фонят.
Теперь мы вынуждены перейти к грустной части нашей Памятки.
D-компонент не является четвертой планетой системы Вольф 359 в полном смысле этого слова. Обнаруженная планета движется не по круговой и не по эллиптической орбите. В настоящее время она находится на параболической орбите, которая затем, вследствие гравитационного захвата звездой Вольф 359, неизбежно сменится на крутую спиральную траекторию.
Согласно расчетам через сто с небольшим земных суток она окажется уже внутри орбиты только что открытой нами Беллоны — первой планеты системы. Затем d-компонент подойдет совсем близко к центральному светилу и погибнет либо вследствие разрушения приливными силами, либо вследствие выкипания вещества под воздействием солнечного тепла».

* * *

На шестнадцатый день начались длительные и весьма мучительные для нас обоих консультации с Панкратовым, командиром «Восхода»…
— Сто десять суток. Все — Барсуков, Донцов, «Олимпик» — настаивают, что это очень точно, старик.
— Угу. А нам расчетно пилить до точки встречи с этой треклятой планетой еще минимум сто сорок. Как тебе ножницы? По всем прикидкам и самым радужным прогнозам мы опаздываем самое меньшее на тридцать суток. Всего один месяц, Панкратов. Месяц по имени Хренобль…
— Что ж, старик, получается, самое лучшее, что нам светит — это пронаблюдать планету инструментально. С дистанции порядка миллионов километров, и это в самом лучшем случае.
— Ну и жопа-а-а…
Последнюю фразу мы произнесли синхронно. Видимо, общая беда сближает и способствует взаимопониманию. Хотя я давно уже знал, что и эта беда у нас с Панкратовым была совсем разного свойства.

* * *

После нескольких раундов переговоров мы с Панкратовым уже почти не говорили. Всё было сказано.
Я смотрел на экран.
Наши взгляды встретились. В глазах Панкратова я отчетливо прочитал: «Старик, ты же отлично понимаешь, что эта планета просто падает! И не куда-то там в тартарары, а прямиком на звезду. И она шмякнется в этот ад на наших глазах. И на наших же глазах сгорит без остатка. А мы? С чем останемся мы, Петя? С кукишем, и даже без всякого масла?»
Мы никогда не откроем ее тайн, кивнул я. И он, конечно же, меня понял.
Ни пятен ее не пощупаем, ни колец не облетим, ни всего остального, что там только может быть. Хотя перлись сюда без малого семнадцать лет. Чтобы под самым нашим носом самый интересный объект исследования бесследно исчез!
Это ли не трагедия? Это ли не драма?
Нет. Это полное фиаско, ответили мы друг другу. И для понимания столь горькой истины слова уже были излишни.

* * *

Не побоюсь громких слов: те дни были для меня окрашены в трагические тона.
Сорваться ли в головокружительную гонку за четвертой планетой или нет?
Поставить на кон сохранность бортовых систем, а, возможно, и конструкционную прочность звездолета? А вместе с ними — жизни всех моих товарищей?
Ведь только работая двигателями в закритическом режиме, «Звезда» могла бы догнать обреченную планету, пресловутый d-компонент, примерно за месяц до ее падения на Вольф 359.
Я считал и пересчитывал навигационную задачу на встречу с четвертой планетой на бортовом «Олимпике» сотни раз.
Но что подобные перегрузки будут означать на практике, к каким последствиям приведут — никакой компьютер оценить гарантированно не мог. Компьютер может многое, но он не Бог — о чем в наш термоядерно-космический век так часто забывают…
Я наблюдал отчаяние Хассо Лааса.
Я видел несгибаемую решимость в лице Бориса Багрия. Мольбу — в глазах Федора Вершинина.
Все они хотели, чтобы наша «Звезда», сжигая бесценные тонны антиматерии, стремглав помчалась в погоню за четвертой планетой.
Но единодушия — не было. Мой старший инженер Эдуард Изюмцев не хотел этой безумной погони. На словах я мог пренебречь его страхами, назвать их малодушием и даже безответственностью! Но в глубине души — нет. Мнением Изюмцева я дорожил как собственным.
Текли часы, слагались в сутки, а я всё медлил с решением…

* * *

Генетик Роберт Васильев всегда казался мне проницательным человеком, притом умеющим держать язык за зубами.
Полагаю, это было одним из неотъемлемых требований его профессии: мало ли что может происходить с человеком в его первой гибернации? От неожиданных признаний и неприглядных откровений дремлющего сознания до примитивных физиологических реакций организма, напрочь лишенного элементарного контроля собственной нервной системы.
Полагаю, Васильев заподозрил неладное сразу после моего первого выхода из гиберсна. Во всяком случае, заявился ко мне уже первым вечером, когда я обратился к Боре Виноградову, нашему врачу, за метирапоном.
На занятиях химтренинга для руководящего состава экспедиции и его ключевых членов экипажей нам дважды демонстрировали учебный ролик о медикаментозных средствах, способных в той или иной мере подавлять синтез кортизола, стрессового гормона «плохих воспоминаний». Умело управляя уровнем его содержания в организме, можно в какой-то степени ослабить или хотя бы подретушировать те устойчивые картинки в моем мозгу, от которых я предпочел бы полностью избавиться.
Роберт не стал ходить вокруг да около и без обиняков спросил, чем, собственно, вызван мой интерес к «столь сомнительным психотропам».
Как криобиотехник, а, значит, отчасти и врач, он имел право на подобные вопросы. Поэтому послал я его не в рамках субординации, а чисто по-человечески, ориентировочно — в район Ориона.
Васильев не обиделся, лишь состроил кислую мину, точно был заранее уверен в тщете предстоящего разговора.
— Воспоминания в вашем мозгу, Петр Алексеевич, не могут быть модифицированы вмешательством извне, — после паузы изрек он.
— Однократное биохимическое воздействие, предваряющее момент собственно вспоминания, способно привести к стиранию некоторых событий, неприятных лично мне, из вот этого вот нейронного хранилища, — выпалил я и постучал себя пальцем по лбу, с удовлетворением отметив в который уже раз свою фонетическую память. Не зря же с заучиванием стихотворений в школе у меня никогда не возникало особых проблем.
— Гормональные ингибиторы, могущие влиять на память, действительно известны науке, и весьма давно, — пожал плечами Роберт. — Но избирательность их воздействия на человеческий мозг пока еще никак не подтверждена. Эксперименты в этом направлении велись еще в двадцать первом веке — в Серпухове, и, если мне не изменяет память, в Монреале.
— Вы хотите сказать, что адресное, а еще лучше — точечное воздействие на…
— Науке пока неподвластно, — кивнул Васильев. — Хотя исследования, конечно, ведутся.
— Значит, исследования, — кивнул я, чувствуя, как в сердце медленно вползает ледяная тоска при одной лишь мысли о следующем сеансе гиберсна. — А что же тогда нам пропагандировали: «Умело управляя уровнем его содержания в организме, можно в какой-то степени ослабить…» — выпалил я назубок как стихотворение у школьной доски.
— Вы же сами сказали — «в какой-то степени», — бесстрастно произнес криотехник.
Он сейчас смотрел на меня очень внимательно. В глазах его туманилась задумчивость, а самое паршивое — в них сейчас я не увидел и тени субординации.
— Петр Алексеевич, — помедлив, сказал он. — Правильно ли я понимаю, что во время гибернационного сна вы испытали некие… отрицательные эмоции? И они показались вам весьма… реальными?
— Гм… А во время сна в принципе можно испытывать эмоции? — Едва ли не огрызнулся я, хотя всячески старался держать себя в узде. — Если, конечно, спишь без сновидений?
— У вас были сновидения? — Уточнил он.
Тускло так уточнил, формальности ради. Было и без того невооруженным глазом видно, что Васильев сейчас не примет на веру никакие там сны и прочие грезы.
Я через силу усмехнулся. Губы, конечно, одеревенели слегка, но плох тот командир, что не возьмет себя в руки в беседе с подчиненным, даже если под ним задница горит.
— А как вы себе это представляете, Роберт? Лежа в гиберсне — и совсем без сновидений?
Криотехник посмотрел на меня как-то странно, словно с сожалением.
— В молодости, постигая азы профессии, я немного ознакомился с духовными практиками североамериканских индейцев Аляски и наших северных народов, — ответил Васильев. — И у тех, и у других распространены весьма интересные верования как раз о снах. И о состоянии, в котором пребывает человек, когда во сне покидает тело и путешествует в виде эфирного тела. Души то есть.
Я не перебивал. Рано или поздно этот разговор должен был состояться, и я вовсе не чувствовал себя проштрафившимся школьником. В конце концов, этому моему кошмарному бодрствованию должно же быть какое-то разумное объяснение!
— Так вот индейцы зачастую крайне неохотно занимаются обрабатыванием земли и прочим сельским хозяйством. Они считают, что человек, работающий на земле, почему-то, как правило, не видит снов. А снам они придают огромное значение. Вплоть до принятия решений по жизненно важным вопросам.
— А может быть, они имели в виду Землю? В смысле, планету? — Улыбнулся я, но, боюсь, моя улыбка вышла слишком натянутой. — Тогда, с точки зрения ваших индейцев, сновидений у человека может не быть даже во время гиберсна.
— У них «почва» и «планета» имеют как правило разные значения и, соответственно, называются разными словами, — не поддержал шутки Васильев. — Но и у индейцев залива Ситка, и у камчатских айнов я встречал немало сходного в воззрениях на эту тему. Например…
Глаза криотехника сузились.
— Нельзя разбудить человека, который притворяется, что он спит.
— В каком смысле? — Не понял я.
— В прямом, Петр Алексеевич, — медленно проговорил Васильев. — Вам не приходило в голову, что ваши возможные… проблемы… связаны именно с этим?
— С чем? — Теперь я уже искренне его не понимал.
— С тем, что находится внутри вас, Петр Алексеевич, — вздохнул Васильев. После чего добавил уже жестче:
— И притворяется до поры до времени спящим.

* * *

И что я должен был думать после такого разговора с Васильевым?
Как относиться к собственному «я» и к тем решениям, которые я принимал (или готовился принять) от его имени?
«Звезда» не станет менять полетный план. Мы будем действовать так, как будто четвертая планета не существует.
Наша цель — Беллона. Ею и удовольствуемся.

Глава 2. Панкратов. Паладин науки

Февраль, 2161 г.
Второй вымпел Четвертой Межзвездной Экспедиции МКК-4 «Восход»
Район планеты Павор, система звезды Вольф 359

Сколько я знаю Петю Надежина, он никогда не был ярым перестраховщиком. Но сейчас, когда перед нами замаячила вполне реальная возможность догнать эту злополучную планету, летящую в тартарары, выйти на орбиту и хотя бы одну неделю исследовать ее по максимуму, вдоль и поперек, Петр неожиданно уперся.
Мысленно все мы уже просверливали в кителях дырочки под ордена, а то и Звезды Героев России. Хотел бы я полюбоваться собственным атлетическим бюстом в самом центре Мытищ, на исторической родине, так сказать, героя! Да и персональная Госпремия каждому из нас была бы обеспечена. А в том, что рано или поздно мы вернемся на Землю, я ни на йоту не сомневался на протяжении всей экспедиции.
Воображение тем временем уже возбужденно рисовало в моей голове размашистыми штрихами соблазнительно красочные и пугающе величественные картины метаморфоз в атмосфере и океанах планеты-незнакомки.
Для начала начнется таяние замерзшей атмосферы. И вот уже бескрайние просторы покрываются невероятно холодной — но все-таки более теплой, чем газы в кристаллической фазе своего бытования — жидкостью. Это азотно-кислородная смесь. В ней плавают льдинки и целые айсберги более тугоплавкой углекислоты.
Но вот под лучами приближающегося Вольфа 359 азотная компонента вскипает! А вот настал черед и кислорода!.. Над бескрайними голубыми равнинами курятся дымки… Это — возвращаются в атмосферу важнейшие газы: азот и кислород.
Неравномерности нагрева, обусловленные тенью от исполинских колец, приведут к фантастическим по своей мощи ураганам в свежерожденной атмосфере. Ветры достигнут сверхзвуковых (для земной атмосферы) скоростей, расчеты обещают 400 метров в секунду и даже более!
Зато эти катастрофические процессы значительно ускорят крушение ледяного панциря океанов. Если, конечно, гипотеза нашего астрофизика Барсукова верна, и под стометровой толщей льдов океаническая вода по-прежнему сохраняется в жидком состоянии (как это имеет место, например, на Европе, спутнике нашего Юпитера).
Когда начнется таяние льдов мирового океана, ураганы взломают их в считаные дни. Разгул штормов вышвырнет миллионы тонн льдов на сушу, раскрошит прибрежный припай, раздробит айсберги…
Что будет дальше?
Пробуждение вулканов?
Сперва ледяные, а потом всё более и более теплые ливни?
Как и когда растает ледяной панцирь на суше?
Что выглянет из-под него?
Заболоченная пустыня без конца и без края? Каменные плато?
Или степи? Леса?
Города?!
Но что бы мы ни увидели, в самом скором времени вслед за тем мы станем свидетелями самого страшного: неизбежного распада исполинских колец под воздействием крепнущего с каждым днем солнечного ветра…
Эти картины, равным которых не наблюдал ни один человек никогда, я расписал Надежину в ходе очередного сеанса связи. Но тому точно вожжа под хвост попала — ни дать ни взять, старый служака за полгода до пенсии, перестраховщик, дующий на всю воду вокруг!
— Всё так, Геннадий Андреич, — без тени согласия в голосе ответил Петр. — Только ты почему-то забываешь, что мы не только хладнокровные астрогаторы, но еще и отцы-командиры. Во всяком случае, наши экипажи должны нас с тобой считать таковыми. Ты представляешь, чем чревато пребывание звездолета на орбите планеты, которая непрерывно — и самоубийственно! — приближается к светилу? Из-за этого там будут происходить самые разнообразные нестационарные процессы. По-русски сказать — катастрофы планетарного масштаба! Ты очень красиво расписал их, забыл только сказать, что угрозу могут представлять самые неожиданные вещи. И вулканическая бомба, вылетевшая вдруг на суборбитальную траекторию из-за того, что не встретила достаточного сопротивления атмосферы. И, наоборот, сошедший со стабильной орбиты и теперь падающий вниз булыжник, бывший еще недавно частью любого из трех колец. И невесть что еще! Как вы полагаете, капитан Панкратов: всё это достаточно опасно для наших кораблей? А вести исследования на поверхности пороховой бочки — способствует ли это здоровью экипажей? И нашему с тобой спокойствию, Геннадий Андреич?
Не поспоришь, увы…
Мы оба прекрасно понимали, что для погони за четвертой планетой с последующей высадкой на ее поверхность звездолету неизбежно требуется новый набор скорости, а затем — экстренное торможение путем накручивания сходящейся спирали вокруг движущейся планеты.
Сие было чревато целым пучком проблем: от существенного перерасхода топлива до критического перегрева двигателей с сопутствующими перегрузками до шести «же». Выходило, что звездолет, даже совершив все эти эволюции абсолютно чисто и успешно выйдя на стационарную орбиту вокруг d-компонента, впоследствии будет обречен провести годы в ремонте силами собственного экипажа.
То есть на Землю в приемлемые сроки корабль уже не вернется. И будем реалистами: скорее всего, не вернется домой никогда.
Надежин понимал это. Я понимал это тоже. Но был на борту «Восхода» один человек, который и слышать не хотел ни о какой перестраховке. Борис Германович Шток, железный старец российской науки, ее настоящий паладин!

В кругу людей науки есть такая особенная категория: пламенные революционеры, эдакие живые факелы познания. Они подразделяются на «кремней», «сухарей», «дикарей» и «парадоксов друзей». Так вот, дальний родственник злополучного химика «Звезды» Хассо Лааса, штатный астробиолог «Восхода» Борис Шток сочетал в себе все эти качества истинного светоча передовых научных теорий и практик, что называется, в одном флаконе.
Все эти свойства вмещало в себя твердое, хотя и приземистое ученое тело вкупе с бездонным кладезем всевозможных знаний на крепких кривых ногах старого несгибаемого гнома. Гномом железного Германыча на борту «Восхода» прозвали с первых минут его появления в нашей кают-компании. И дело было вовсе не в окладистой пегой бороде!
Он внимательно оглядел каждого члена экипажа, не спеша переводить взгляд и ничуть не стесняясь искусственности ситуации.
Казалось, Шток сфотографировал каждого «восходовца», включая и меня, даром что прежде мы были знакомы. Точно уложил досье на каждого в кляссер гербария своей гениальной памяти, о которой в ученой среде ходили легенды. После чего приложил ладонь к уху и негромким, но звучным тоном переспросил:
— Что?
В кают-компании и прежде стояла тишина, а теперь она стала прямо-таки оглушительной. И в этой беззвучной ауре Шток медленно, раздельно произнес:
— Есть науки естественные и неестественные. Я — естественник. Моя специальность — астробиолог. Что?
Такая уж у него была привычка — постоянно уточнять несуществующие аргументы воображаемых оппонентов. Благо во множестве научных специализаций мало кто с ним мог поспорить. Во всём Шток был докой и, быть может оттого, жутким резонером.
— В первом значении этого слова — специалист по внеземным формам жизни.
Шток сурово поджал губы, ожидая услышать суждения или комментарии. Но все молчали, с любопытством ожидая, что скажет дальше этот важный и чудной гном. Умел Германыч расположить к себе, как говорится, с полуоборота!
— Разумеется, на момент отлета нашей экспедиции с Земли внеземные формы жизни пока что не обнаружены, — важно изрек гном. — Соответственно, как астробиолог, при обнаружении малейших признаков этой внеземной жизни я обязан штатно ее исследовать. Что?
Заинтересованное молчание было ему ответом.
— А пока что на борту корабля я, доктор наук, буду исполнять функции, скажем так, главного агронома. Да-да, все эти водяные огороды, плантации овощей, фруктов и эффективных злаков, в равной степени богатых как минералами, так и клетчаткой… Любите клетчатку?
Эта фраза была просто обречена отныне стать на «Восходе» крылатой.
«Любишь клетчатку?» — вопрошал старший инженер двигателиста в ответ на неизменное художественное нытье про топливопроводы и магнитные бутылки для антиматерии.
«А клетчатки не выдать?» — ехидно интересовался судовой врач «Восхода» в ответ на очередную просьбу самого мнительного из звездолетчиков, инженера СЖО Крашенинникова, выдать ему чего-нибудь эдакого, от прогрессирующей ностальгии. Психолог от Крашенинникова уже давно спасался бегством в зимний сад или тренажерный зал, поскольку просто закрываться на ключ в своей каюте от назойливого симулянта-инженера шло вразрез с его профессиональной этикой.
На борту «Восхода» Шток немедля развил бурную агродеятельность, ведя жестокие бои со мной за любой клочок пустующей по его мнению территории звездолета.
Всякий отвоеванный плацдарм он с русской аккуратностью и гномьим упорством тут же превращал в бассейны с гидропоникой, опытные делянки и резервные поля-огороды, где вызревали диковинные растения и отвратительного вида макрокультуры, более похожие на грозди морских губок и полипов, нежели хоть на что-то отдаленно съедобное.
Мои звездопроходцы, не сговариваясь, прозвали Бориса Германовича Доктором Что, а его хозяйство — «Клетью», ведь в нем выращивалась, разумеется, клетчатка — невкусная, но питательная.

План Штока был предельно прост. Согласно диспозиции Доктора Что «Восход» должен был перегрузить на «Звезду» всё громоздкое и лишнее.
Я рассчитывал, в свою очередь, принять на борт кое-кого из потенциально необходимых специалистов «Звезды», например, ее пилота-оператора Ярослава Коробко.
Я справедливо считал, что необходимо быть в полной боеготовности, а, в отличие от узкоспециализированных пилотов космических аппаратов, Коробко был авторитетным спецом по дистанционному управлению беспилотными зондами. Также он виртуозно — другого слова не скажешь — пилотировал вертолеты и атмосферные самолеты, которые имелись на борту обоих наших кораблей.
Максимально разгрузившись — тут паладин агробиологии употребил в своей редакции проекта более крепкий, физиологический термин — «Восход» должен был сразу броситься в погоню за четвертой планетой.
— Кстати, рекомендую назвать ее Сильваной, — по ходу обсуждения тут же предложил Шток. И пояснил:
— Самые свежие снимки и спектрограммы с межпланетной станции «Феникс» позволили уточнить состав атмосферы планеты. Да-да, это уже возможно, несмотря на то, что пока еще свыше 85 процентов ее массы пребывают в твердом состоянии. Так вот, массовую долю кислорода мы можем оценить в 25 процентов, а углекислого газа — в одну десятую процента. Это очень близко к текущему составу атмосферы Земли. С другой стороны, на некоторых фотоснимках в экваториальной зоне планеты мы видим в толще льдов протяженные темные полосы. Их конфигурация и характеристики поглощения заставляют заподозрить, что перед нами — вмороженные в ледяную толщу леса. Отсюда и Сильвана, что на латыни означает «лесная».
В общем, по мнению Штока, атмосфера планеты вполне подходила для существования на ней любезной сердцу Бориса Германовича внеземной жизни. И уж во всяком случае, свидетельствовала о существовании растительности, каковое подтверждалось и расшифровкой фотографий.
Слово мне понравилось. От него веяло дремучей тайной, древней как мир. К тому же оно неплохо ложилось в одну строку со свеженареченной Беллоной.
Пребывающий в унынии Надежин тоже не возражал. Так что было решено принять Сильвану как официальное название планеты-сироты.
«Звезда» тем временем, по мысли Штока, должна была продолжить штатное сближение с Беллоной. Где ее ожидали не менее увлекательные открытия и столь развесистые (по выражению Бориса Германовича) лавры исследователей и первооткрывателей, о каких только может мечтать российский космический ученый.
Далее, выполнив весь цикл возможных исследований обреченной Сильваны и ее окрестностей, «Восход», при условии сохранения способности к самостоятельному перемещению, сиречь бегству из эпицентра предстоящего катаклизма, должен был полным ходом возвращаться на орбиту Беллоны, где его уже поджидала бы «Звезда».
— А если нет? — Задумчиво пробормотал Надежин, сделав такое лицо, что минимум каждый второй участник той знаменательной видеоконференции непроизвольно поежился.
— Если нет, — пожал плечами я, — экипаж «Восхода» в любом случае сохраняет возможность в любой момент улететь от Сильваны. Не забываем, что у нас, как и у «Звезды», имеется пара мощных ракетопланов проекта «Барк-2».
Это был весомый аргумент. Расчеты давали стойкую уверенность, что в момент пересечения Сильваной орбиты Беллоны расстояние между планетами составит лишь порядка четырех миллионов километров.
Подобное сближение в Солнечной системе выглядело бы как удивительное совпадение, поскольку даже ближайшие к светилу планеты у нас разделены расстояниями порядка десятков миллионов километров. Но Вольф 359 был легким красным карликом, и не удивительно, что Беллона обращалась от него на весьма скромном расстоянии в три миллиона километров. Таким образом, любое тело — в нашем случае им была Сильвана, — направляющееся к Вольфу 359, рано или поздно прошло бы от Беллоны всего лишь в нескольких миллионах километров.
А несколько миллионов километров — дистанция вполне преодолимая ракетопланами. Таким образом, даже в случае потери «Восхода» ракетопланы благополучно доставят людей на «Звезду».
На эту часть плана с момента теоретической гибели «Восхода» Надежин смотрел с особым скепсисом. Он упорно хранил молчание. Зато Штока, как говорится, уже несло по всем космическим кочкам и орбитальным ухабам.
— По возвращении же «Восхода» или хотя бы экипажа «Восхода» мы расширяем полевые исследования Беллоны, а параллельно уже с первых дней колонизации, — это слово в устах Штока звучало как-то особенно вкусно, с ощутимым карамельным оттенком, — принимаемся спешными темпами строить на ее поверхности жилой городок. У нас есть для этого все потребные модули? Что?
— Есть, — кивнул Надежин, впервые нарушив свое молчание. — Есть потребные.
Шток заметно приободрился, точно глотнул под водой порцию свежего кислорода, бывшего уже на исходе, и с жаром продолжил.
— Полагаю, произвести необходимые расчеты несложно. В результате мы отчуждаем часть средств для создания колонии людей, что останутся жить на Беллоне.
— А остальные? — Спросил Панкратов.
— Остальные улетают на «Звезде» к Земле, — развел руками Шток. После чего с достоинством прибавил. — Разумеется, как астробиолог я готов немедля лететь на Сильвану. И на Беллоне, если нужно, останусь с радостью. Уверен, тамошние флора и фауна, буде таковые обнаружатся, невзирая на низкую температуру поверхности, нуждаются в самом пристальном и внимательном изучении.
Настала тишина, нарушаемая лишь вкрадчивыми шорохами, комариными зуммерами и легкими щелчками — обычными спутниками прямой аудиовизуальной связи в открытом космическом пространстве, которое лишь на первый взгляд хранит безмолвное молчание вакуума.
Затем мы обменялись короткими репликами по личному каналу связи, прослушивать который мог только дежурный радиовахты с личной санкции Надежина.
Остальные участники сеанса молча ожидали, привычно прокручивая в уме свои участки ответственности по любой из проблем, обсуждаемых на таких «летучках».
Во всей этой ситуации был один существенный момент психологического свойства, о котором все без исключения участники экспедиции задумывались не раз, хотя уже самим фактом своего членства в экипаже «Восхода» и «Звезды», казалось бы, напрочь исключали любую возможность сомнений на этот счет.
Каждый понимал и внутренне давно был готов к тому, что на Землю он вряд ли уже вернется. Но одно дело — внутреннее осознание, и совсем другое — мысль изреченная.
Поэтому решительное намерение старейшего члена обоих экипажей Штока навсегда добровольно остаться на Беллоне и больше не увидеть Земли до конца дней своих произвели на всех участников видеосеанса большое впечатление.
И тем неожиданней в ответ на благородный порыв научного светила прозвучало твердое «нет».
— Нет!
Таким был вердикт, прозвучавший из уст начальника экспедиции капитана Надежина. Оба звездолета и впредь будут придерживаться первоначального полетного плана, продолжать движение к Беллоне и за падающей на звезду Сильваной, увы, не гнаться.
Нет, нет и нет.
Шток выдержал удар с честью, хотя, конечно, затаил обиду, прежде всего на своего непосредственного начальника. Ведь именно я, капитан Панкратов, активно поддерживал паладина науки во всем, и сам лично был инициатором этого межкорабельного консилиума…

Глава 3. «Вам письмо!»

Февраль, 2161 г.
Флагман Четвертой Межзвездной Экспедиции МКК-5 «Звезда»
Район планеты Павор, система звезды Вольф 359

В просторной ходовой рубке «Звезды» разговаривали двое космонавтов дежурной вахты: капитан Петр Надежин и старший инженер Эдуард Изюмцев.
— Помнится, неделю назад ты спрашивал, — сказал Изюмцев, — можно ли демонтировать и сбросить щит радиационной защиты?
— Я сам уже понял, что невозможно. Извини, Эд, то было какое-то помрачение.
Старший инженер степенно покивал.
— Тебе делает честь, Петр, что ты в состоянии это признать…
Надежин промолчал. Он хорошо чувствовал собеседника и понимал, что Изюмцев намерен сказать нечто важное.
— Ты, конечно, хотел придумать способ максимально облегчить корабль, чтобы погнаться за Сильваной? — Продолжал инженер.
— Именно так.
— Ну а перегрузить часть барахла с корабля на корабль, как предложил Шток, ты, само собой, полагаешь бредом?
Надежин грустно улыбнулся:
— Само собой. Мне не хотелось выставлять железного старца на посмешище в общем эфире. Он-то природознатец, можно сказать — гуманитарий, но мы же с тобой понимаем, что…
— Что при полете с нашей скоростью через открытый космос стыковка «Восхода» со «Звездой» смертельно опасна и при малейшей неожиданности в виде метеорита или кометы чревата гибелью сразу обоих кораблей.
— Совершенно верно. Ну а ракетопланами что-то перегружать с корабля на корабль — это тоже только сказать легко. Такая морока! Ну и: время, время, время. А сверх того: риски, риски, риски.
— Слушай, есть тут один резерв массы, который мы еще не обсуждали… И который «Олимпик» не считает резервом ни при каких условиях, а потому не выдает вариантов решений с учетом его использования…
— Яснее, пожалуйста.
— Жидкость из системы охлаждения щитов. То есть спекуляр. Спекуляр тяжелый, заметно плотнее воды, там нитрат таллия и еще куча всякого. И спекуляра очень много.
— Ну и сколько с его помощью можно отыграть?
— Я тут сделал некоторые прикидки. Цифры тебе понравятся, — Изюмцев достал из нагрудного кармана и протянул Надежину распечатку.
Надежин поглядел. Удивленно задрал брови.
— Ты гляди-ка… Неожиданно. Впрочем, чему я удивляюсь. Ведь жидкость тяжелее самого щита!
— Именно так. Щит полый и значительная часть его объема заполняется спекуляром. Но это не всё, Петр. Если слить спекуляр из системы охлаждения щитов, помимо прямой экономии веса получаем еще две выгоды. Во-первых, на инерционном участке погони за Сильваной можно будет потихоньку демонтировать все насосы спекуляра и выбросить их по частям за борт. Это позволит иметь еще более легкий корабль на этапе торможения. А во-вторых — снимается часть динамических ограничений на маневры.
— Это, в смысле, из-за гидроудара в контуре циркуляции? Которого без спекуляра можно не бояться?
— Соображаешь. Самый опасный гидроудар именно у спекуляра — из-за массы и общей протяженности коммуникаций. Даже топливная система в этом плане куда менее проблемна, не говорю уже о всяких там гальюнах.
Надежин покивал.
— Ну и как ты потом домой полетишь, Эд?
— Тут есть над чем подумать, согласен.
— Судя по твоей довольной физиономии — уже подумал?
— Да. Во-первых, вместо спекуляра в щиты можно будет загнать любую абляционную жидкость. Если совсем ничего не удастся синтезировать из веществ, найденных на Сильване или Беллоне, подойдет и обычная вода. Она-то на Беллоне точно есть.
— Так а что вода? И кто ее гонять будет, ты же насосы уже за борт выбросил?
— Дослушай. Само собой, для долговременного использования в качестве барьера для скоростных корпускул щиты станут совершенно непригодны. Но на какое-то время их в таком качестве хватит. А основную часть маршрута возвращения придется пролететь, прикрывшись от корпускул «Восходом»… Изменить ордер, понимаешь? Лететь строго за «Восходом». У нас-то фотонные двигатели выключены, в основном. Этим фактом и надо воспользоваться.
— Это так опасно, что я даже обсуждать не хочу… Но ты прав: слив спекуляр, Сильвану догнать можно было бы. То есть как искусство ради искусства твое предложение имеет ценность.
— Искусство ради искусства?
— Ну да. Мы же приняли решение: за Сильваной не гнаться.

* * *

В экипаже любой межпланетной экспедиции всегда есть специалист «на Большую Перспективу». Степени этих Больших Перспектив различны, пиковый же экстремум их — открытие обитаемого мира и последующий возможный контакт с внеземным разумом.
Для контакта необходим широкопрофильный ксенолингвист, а то, что вторая специальность Георгия Щедрикова, главного языковеда «Звезды» — корабельный кок, ни у кого в экипаже не вызывало удивления.
Еду на звездолете готовят автоматические пищевые комплексы вкупе с подчиненной им кухонной кибермелочью вроде комбайнов и хлебопечей, и готовят превкусно. Но ручная стряпня в космосе, блюда «от Жоры», всячески приветствовались и очень ценились всеми: от инженера или техника до заместителя командира корабля.
Что же до Надежина, тут дело обстояло тоньше. Дело в том, что Петр Алексеевич Надежин тоже был не чужд кулинарии. Плов в его исполнении, равно как и украинский борщ по праву занимали почетные места на кулинарном Олимпе «Звезды» рядом с люля-кебабами и чечевицей по-ирански в исполнении Жоры.
Другой вопрос, что Надежин готовил только по особым случаям, руководствуясь каким-то особым наитием, которое сам он называл или «расслабительным», или «думственным». Да-да, капитан Надежин на корабельном камбузе отдыхал, расслаблялся и… думал.
Последний раз Надежин готовил для своего экипажа (борщ на первое, рис с креветками на второе) накануне эпохального события — открытия Вершининым d-компонента, «четвертой планеты».
Что же до Щедрикова, то он верховодил на камбузе почти каждый день, лишь изредка уступая автоматам честь кормить своих товарищей.
И не удивительно, что лингвиста-кулинара Жору на «Звезде» обожали все… за исключением разве что историка Ермолаева.
Гуманитарии широкого профиля нередко пребывают в состоянии конфронтации со своими коллегами, они менее сплочены, нежели их коллеги-технари. По своим должностным обязанностям историк должен помогать лингвисту, кибернетику и астробиологу в случае контакта с внеземным разумом.
В последнее, вплоть до явления планеты Сильваны, в обоих экипажах мало кто верил всерьез. И потому к штатному летописцу экспедиции Юрию Петровичу Ермолаеву, упорно не желавшему подобно Щедрикову осваивать смежные специальности, на «Звезде» относились с понятной иронией.
Поначалу, еще на стадии формирования экипажей, Надежин полагал, что к назначению на «Звезду» Ермолаева приложили руку соответствующие органы. Им очень даже не всё равно, о чем первым делом будут договариваться космонавты и инопланетяне в знаменательный час контакта двух цивилизаций.
Штатная должность гуманитария, тем паче историка, соответствовала подобной функции практически идеально. Однако в самом скором времени Петр Алексеевич изменил мнение о Ермолаеве: прибывший на борт «Звезды» самым последним генетик Камалов немедленно предъявил Надежину свои полномочия. В том числе и особые, по части присмотра за всеми членами экипажа на предмет «обнаружения возможного развития девиантных параметров физического и умственного состояния штатных единиц как побочного следствия генных модификаций по программе „Амфибия“.»
— Включая и меня? — Холодно уточнил Надежин.
— Включая и выключая, — мгновенно ответил Камалов, глядя в глаза командиру.
Сколько его впоследствии видел Надежин, тот всегда был выдержан, спокоен и улыбчив. Камалов никогда никуда не опаздывал, но и не задерживался у гиберкапсул слишком долго. Васильев обращался к нему только по вопросам стандартной, рутинной профилактики аппаратуры. Сам же криотехник зачастую часами просиживал в гибернационном зале, сверяя показания приборов, контролируя датчики или отслеживая состояние космонавтов визуально.
Камалов особой инициативы не проявлял, но профилактику проводил досконально, не минуя ни одного промежуточного тест-задания даже на контрольных капсулах. «Абсолютная самодостаточность, граничащая с самодовольством», — определил для себя психологический портрет генетика Надежин. И впервые за многие годы ошибся.
В его второй ипостаси — космического представителя органов безопасности России — доктор наук Давлат Наилевич Камалов оказался дотошным, нацеленным на успех, истым энтузиастом своего дела. Он регулярно отправлял пространные отчеты о работе экспедиции и себя лично, отчего довольно скоро завел приятельские отношения с «почтовиком» — оператором бортовой связи Вадимом Полюшкиным.
Основной специальностью Вадима значилась кибернетика и, прежде всего, ее ксенологическое направление — подобно лингвисту незаурядное дарование Полюшкина было законсервировано на случай возможного контакта с инопланетным разумом. Пока же Вадим был всеобщим любимцем как мастер на все руки и технологии, с легкостью могущий эксплуатировать, отлаживать и ремонтировать все устройства связи и любые компьютеры.
Теоретически «почтовик» «Звезды», хотя это и было строжайше запрещено, был способен внести изменения в работу программного обеспечения даже бортовых компьютеров, что в крайних случаях подразумевалось рядом параграфов Экстренного Протокола, этой подлинно священной книги звездных экспедиций тех лет.
В итоге совпали детали сразу нескольких механизмов, и вошли в резонанс частоты вращения невидимых маховиков, которые двигали судьбами всей экспедиции…

Звездолеты землян к тому времени уже прошли плоскость протопланетного диска, очутившись во внутренней полости этого колоссального бублика. Получив необходимые расчеты от штурманской группы, Полюшкин немедля известил командира корабля Надежина: твердой гарантии, что радиодонесения «Звезды» будут по-прежнему в нормальном режиме покидать окрестности звезды Вольф 359 и уходить к Земле, больше нет.
Разумеется, это не стало экстренной новостью ни для капитана, ни для других членов экипажа. Радиосигнал в одну сторону должен был идти почти восемь лет, а обратный ответ — соответственно уже шестнадцать. Никакой сколько-нибудь адекватной двусторонней радиосвязи на таких расстояниях нет, да и быть не может. Но теперь уже и односторонняя связь обоих звездолетов с родиной оказалась под вопросом, пока Землю затенял колоссальный первобытный массив протопланетного диска.
Последним колесиком механизма судьбы стала, как ни странно, ППСС — плановая профилактика средств связи.
На двадцать шестые сутки после открытия Сильваны «Восход» приводил в порядок антенны, и в перечне молчащих диапазонов оказался именно тот, единственный, полоса пропускания которого выдала «Звезде» аванс, оценивать значимость которого впоследствии предстояло многим поколениям историков российского покорения космоса.
Оценивать и спорить до хрипоты, потому что в тот знаменательный день капитан «Звезды», командир экспедиции Петр Надежин, сделал шаг, поставивший всё их предприятие на грань катастрофы.
Когда Полюшкин принял пространную радиопередачу, исходящую с Сильваны, он, разумеется, первым делом доложил о ней Надежину.

* * *

— Что?! Радиопередача?!
— Именно так, Петр Алексеевич! — Полюшкина буквально колотило от возбуждения. — Радиопередача с Сильваны! Если быть точным: то ли с Сильваны, то ли с ее орбиты!
— Кому-то сказал?
— Нет, сразу к вам.
— Правильно. Ну и что за передача? Какой-то код?
— Да вот самое главное! Там не то чтобы код! Первая часть передачи по сути на линкосе!
— На линкосе… Погоди, это что-то из криптографии?
— Линкос — это такая штука… Ее один голландский математик еще в двадцатом веке разработал, некто Фройденталь… Это, если угодно, самопоясняющийся искусственный язык.
— Ну и какие голландцы на Сильване? Вадим, ты выпил, что ли?!
— Никаких голландцев на Сильване, Петр Алексеевич! Просто линкос это настолько очевидная для математика вещь… Нельзя даже сказать, что Фройденталь его «придумал»… Скорее уж открыл. Ну, понимаете? Атом водорода везде одинаково устроен. Физики его не придумывают, верно? Они его только открывают и описывают! Точно так же дважды два четыре — это фундаментальная вещь! Элементарную счетную алгебру нельзя «придумать» — ее можно описать! Вот и линкос начинает с того, что элементарным алгебраическим объектам ставит в соответствие…
— Короче, Вадим. Есть шансы прочесть, дешифровать послание?
— Очень высокие шансы.
— Жора тебе потребуется?
— Обязательно.
— Тогда так: по данному вопросу вводим режим полной секретности. Вы с Жорой уединяйтесь и колите шифр до полной победы…
— Да нет там шифра! Там всё понятно!
— Ты с командиром спорить решил?

* * *

Творческий союз Жоры и Вадима принес плоды в самом скором времени.
Спустя двенадцать с четвертью часов новоиспеченные криптографы доложили капитану о том, что таинственная радиопередача раскодирована!
— Ну по крайней мере на восемьдесят процентов, — извиняющимся тоном пояснил Надежину лингвист Георгий Щедриков.
— Линкос оказался с алгебраическими ошибками? У «зеленых человечков» дважды два равно пяти? — Полюбопытствовал Надежин.
Полюшкин от усталости еле держался на ногах. Но Щедриков охотно пустился в пояснения:
— Там не всё оказалось линкосом. Вводная часть послания — линкос. Действительно очень близкий к тому, который был сконструирован Фройденталем. Там вводится порядка двухсот базовых терминов и категорий мышления инопланетян. Среди них, как положено, числительные, знаки математических операций, кое-какая алгебра, довольно много математической логики, причем не бинарной, а тернарной… Далее следует подробное описание цифрового формата изображений, который используется в следующей части послания… Ну а дальше идут уже собственно изображения…
— Изображения? Ну так показывайте!
В этот момент как из-под земли на пороге капитанской каюты возник генетик Камалов.
— Не помешаю? — Спросил генетик с таким видом, что Надежину сразу стало ясно: ответ «помешаете» совершенно невозможен.
«Вот же черт! — Подумал Надежин с некоторым даже восхищением. — Что значит органы! Он знал, он с самого начала откуда-то знал, что Полюшкин принял радиопослание!»
Таким образом, на просмотре присутствовали четверо: командир корабля Надежин, кибернетик, лингвист и генетик Камалов.

— Что это за пятна Роршаха? — Мрачно спросил Камалов. — И что за крест?
— Уверены, что не ошиблись? — Без энтузиазма уточнил Надежин.
В самом деле, оснований для того, чтобы испытывать восторг, не было ни малейших… Картинки, которые неуверенно серели на экране полюшкинского монитора, выглядели так, будто меланхоличный шизофреник опрокинул на огромный лист бумаги несколько баночек туши. А потом в нескольких местах бессистемно провел кистью туда-сюда, в одном лишь месте перекрестив мазки. Аккуратные такие мазки, равных размеров и ширины… А в центре, где мазки перекрещивались, шизофреник нарисовал кружочек. И закрасил его.
«Да, крест какой-то… непонятный. Кричащий Крест? Но тот состоял из девяти точечных источников. Резонно было бы изобразить его девятью точками…»
— Мы, конечно, можем еще подумать-покрутить… — дипломатично промямлил Полюшкин.
— Ошибиться трудно, там в послании всё очень наглядно разъяснено, — сказал Щедриков. — И как понимать интенсивность цвета каждой точки, и сколько точек в строке, сколько столбцов в картинке… Самое обычное цифровое кодирование изображения без сжатия. Наверняка умеют и со сжатием, просто хотели подоходчивее, чтобы меньше алгоритмов описывать. Вообще, авторы за посланием рисуются такие… человекообразные.
Надежин мазнул по экрану большим пальцем. Картинка уменьшилась.
Мазнул в другую сторону. Увеличилась.
Снова уменьшил… снова увеличил…
Стоп.
— Этот крест с кружком, — сказал Надежин, удивляясь тому, что голос его стал совершенно чужим, — являет собой большую межпланетную станцию «Феникс». Ту самую, которую мы отправили к Сильване без малого месяц назад.
— Да ну, — Камалов вздернул бровь.
— Вид строго спереди. Так она и видна сейчас с Сильваны в хороший телескоп. Перекладины креста — солнечные батареи… А эти две загогулины, — Надежин указал на две асимметричные, трудноописуемые фигуры, — «Восток» и «Звезда» соответственно.
— Ну это вообще уже ни в какие ворота! — Фыркнул Камалов. — Я всё понимаю: научный поиск, творческая фантазия… Но я таким вольным методом, извините, могу два плевка на полу записать в космические броненосцы! Вы хоть понимаете, что наши звездолеты — близнецы-братья, они одинаковые, а тут…
Но Надежин прервал излияния генетика.
— Это вы, Давлат Наилевич, знаете, что «Восход» и «Звезда» одинаковые. Но вы не принимаете в расчет, что как раз в последние дни они выглядят для наблюдателя на Сильване по-разному. Мы находимся в инерционном полете и наши корабли не должны ориентироваться строго по курсу или против курса. «Звезда» мною уже довольно давно была повернута на двадцать градусов, чтобы облегчить ученым непрерывные наблюдения за Сильваной — иначе мешает зеркало-отражатель фотонного двигателя. В то же время на «Восходе» ведется ремонт щита и корабль развернут так, чтобы тепловое и корпускулярное воздействие Вольфа 359 мешало работам наименьшим образом. И поверьте мне как специалисту: это пятно с такими вот острыми углами, — Надежин ткнул пальцем в картинку, — не что иное как носовой щит «Восхода» в том ракурсе как он виден с Сильваны. А вот эта линия — центральный блок радиаторов. Ну и так далее…
Надежин хотел закончить словами «Но вот что значат остальные пятна сказать уже труднее».
Когда вдруг он понял что значат остальные пятна.
Ровно вчера «Феникс» передал улучшенные и уточненные данные радиолокации поверхности Сильваны. Совместив их с оптическими и инфракрасными каналом, «Олимпик» построил первую сравнительно подробную карту континентов Сильваны. Да, все они пока скрывались подо льдом, но совершенство человеческих приборов и, главное, цифровых методов позволяло их виртуально извлечь из-под панциря вечной мерзлоты и представить в виде карты.
Так вот: по правую сторону от «Звезды», «Восхода» и «Феникса» лежала планета Сильвана. Это Надежин понял абсолютно точно. Планета была окружена множеством своего рода «брызг» и волнистых линий.
Кольца вокруг своей собственной планеты сильванцы передавали весьма своеобразно… или… или это были не просто кольца?.. А что если это прогноз?.. Изображение того, как кольца будут выглядеть под ударом протуберанцев Вольфа 359?!!
Ну а группа разнокалиберных пятен по левую сторону от «Звезды», «Восхода» и «Феникса» была… планетой Землей.
То был вид на континенты и архипелаги Земли от Индии до Австралии. Но Земля была перевернута относительно привычных географических карт да вдобавок показана в половинной фазе — так видно ее в телескоп из космоса… Например, с Марса. И из-за того, что теневая сторона разрубала картинку пополам (ее просто не было — темные пятна использовались лишь чтобы передать видимую, освещенную часть континентов), а общее разрешение было низким, то узнать очертания, например Индокитая было нелегко…
— Там, на Сильване, есть разумные живые существа, — размеренно сказал Надежин. — Они есть там прямо сейчас, сию минуту. Они знают, что мы летим к ним. Они говорят нам о том, что их планета летит к гибели и сгорит в вихре протуберанцев… А еще… И это главное… Они посещали Солнечную систему. Они знают, откуда мы.

* * *

Увиденное произвело на Надежина колоссальное впечатление, в прямом смысле слова повергнув в шок.
Петр Алексеевич некоторое время оставался в кресле, чувствуя себя вдавленным в него неведомой прежде перегрузкой собственного воображения. После чего, извинившись, вышел из каюты, почти физически чувствуя устремленные ему в спину восторженные взгляды этих двух наивных охламонов. И один, строгий и колючий, на который у него, капитана Надежина, пока что не было вразумительного и адекватного ответа. А главное — ответа, устроившего бы всех.
Потому что именно сейчас Надежин понял: теперь или никогда.
Если в жизни человеческой и заключен какой-то особенный, заветный смысл, то сейчас в капитанской судьбе Надежина наступил момент высвобождения этого смысла. Пришла пора нового шага и решительного поступка.
Капитан сам не заметил как пришел в ходовую рубку.
Тяжелый, невидящий взгляд Надежина уперся в обзорный экран с черным небом, посыпанным солью далеких мерцающих огоньков. Одним из них была Сильвана…
А перед глазами капитана стояло Солнце. Такое близкое и родное, с темными прожилками и красно-оранжевыми выпуклостями гигантских сгустков плазмы по краям солнечного диска. Клубились газовые облака хромосферы, раскаленные до двадцати тысяч по Цельсию. Ползли зернистые текстуры кипящих газов и темные точки пониженной температуры в очагах магнитной активности.
Когда-то Надежин увлекался фотографией в старом стиле, с примитивными светофильтрами и ретрообработкой, казалось, только еще и сохранившей древний, первобытный взгляд человека на звездное небо. Небо, распростершееся над ним грандиозным сияющим пологом. И сейчас Надежин мысленно листал свои старые альбомы, не цифровые, а натуральные, с толстым картоном листов и забавными виньетками кляссеров.
Он думал о Земле, возможно, мысленно прощался с ней. Но перед глазами капитана не было ни привычных сосен в подмосковном пансионате летного состава «Озерный», ни березок из ностальгической русской литературы, ни любимой черемухи, кипевшей за окном, лишь только очередной май уверенно перешагивал последний порог весны.
Надежин видел сейчас Юпитер, каким он запомнился ему в первый раз, разноцветно-полосатый, с легкой овальной дымкой очередной бури, в почтительном эскорте пяти из его шестидесяти четырех верных лун, почему-то всегда напоминавших Петру чопорных гранд-дам.
Надежин видел величественный шторм, бушевавший драконьими хвостами в верхних слоях атмосферы Сатурна, красавца в сияющих кольцах.
На его орбите вращались мириады частиц космической пыли, и оттого франт-кольценосец Солнечной казался капитану Надежину тяжелым танцором, меланхолично кружащим в одному ему ведомых ритмах Большого Космоса.
Надежин видел лунный кратер Петавий в две сотни километров шириной, гордо высящийся над темными морями миллиардолетней лавы.
Полосу Млечного Пути — мириады звезд, вытянутых в призрачно поблескивающий тракт далеко вперед, в иные миры.
А совсем рядом, на небесном пологе Земли, словно его отражение — сполохи северного сияния над одним очень симпатичным карельским озером, куда Петр когда-то привозил свою Алену еще невестой.

* * *

— Да, кстати, дорогие друзья, — Камалов обернулся к лингвисту и кибернетику. — Вы, кажется, сказали, что линкосом являются где-то четыре пятых части сообщения. А последняя часть?
— Ну… тут сложнее, — тщательно подбирая слова, ответил Щедриков. — Сложнее и… интереснее. Дело в том, что заключительная часть сообщения — это уже не картинка. И не формально-логический словарь языка. А, собственно, живой язык. Речь некоего сильванца.
— Расшифровали?
— Н-нет. Тут нужна дополнительная… работа.
— Что ж, тогда работайте, товарищи… И — спасибо.

Часть четвертая. Плавт

Глава 1. Два муравья в горящем доме

Двадцать два дня до Сингулярности
Строительный Альянс, Три Столицы
Система Кэан, планета Отчизна

Сегодня утром на крыльце химкорпуса к ней подбежал, слегка припадая на одну ногу, худой, невзрачный горожанин с испитой физиономией — темной даже при свете голубого утреннего солнца. Ни слова не говоря, он с треском распахнул перепонку мезоподы, и Ута отчетливо увидела на пергаментной коже флюоресцирующие буквы:

«МЫ ВСЕ СДОХНЕМ! И ТЫ ТОЖЕ!»

После чего он аккуратно, почти деловито свернул мезоподу и спокойно плюнул Уте в лицо.
Из дверей корпуса выскочили два охранника — прежде Ута их здесь не видела — споро скрутили худого и потащили за угол, туда, где за решетчатыми воротами располагались ангары университетского транспорта.
Худой не сопротивлялся. Он весь как-то сник, покорно предоставив охранникам тащить себя, словно только что исполнил главную миссию своей жизни, и в ней уже больше нет смысла.
— Нам нужно поговорить, — раздельно произнесла она в пространство, утирая лицо и думая об Эре.
Она часто в последнее время думала о нем, и их воображаемые диалоги были гораздо длиннее, а, главное, куда интереснее тех, что они вели в реальности.
Решительное объяснение между ними произошло дождливым вечером следующего дня на кухне лаборантской. Кухня была крохотной, зато выделялась огромным окном, из которого открывался грандиозный вид на конгломерат Трех Столиц.
Двадцать третий этаж… Западная часть огромного города лежала как на ладони, приводя в оторопь всякого, видевшего впервые строгую, выверенную геометрию проспектов и правильные эллипсы общественных садов. Пятна пышной зелени обрамляли русло могучей Швен Та, вместе с Магистральным каналом поделившей мегаполис на четыре почти равных части.
Городом Стрел, Городом-Барометром прозвали его восхищенные путешественники еще три эры назад! И, по мере приращения Столиц (согласно официальной версии по одной в тысячелетие), эти эпитеты наполнялись всё новыми и новыми смыслами. Но если прежде по Трем Столицам всегда можно было сделать общий вывод о благоденствии и процветании как государства, так и всей Отчизны в целом, то сейчас водные городские артерии пластали уже вялое, безвольное, приходящее в упадок тело мегаполиса.
Город, как и вся планета, был обречен. Жители столицы, редкие прохожие под холодным дождем, казались Уте муравьями, вдруг утратившими в одночасье все инстинкты кроме жажды вечного, нескончаемого движения, которое уже не могло их привести ни во дворец матки, ни в колыбели личинок, требовавших кормежки, ни наружу, в сухие и жаркие просторы лесной подстилки, сулившей корм, стройматериалы, а главное — смысл существования.
Над сторожевой башней гарнизонного городка пролетел на бреющем винтокрыл и, заложив крутой вираж, пошел над свинцовой гладью Швен Та в направлении правительственного дворца. Ута невольно залюбовалась изяществом полета легкой машины — это, конечно же, был курьерский геликоптер, доставляющий очередное послание военному министру, а то и самому Старшему Зодчему.
— Стрекоза несет матке корм, собранный для нее трудолюбивыми муравьями приграничья, — философски произнес Эр, провожая взглядом курьера. Иногда он умудрялся почувствовать мысли Уты почти дословно.
— Стрекоза, качнувшая крылом в Трех Столицах, способна спровоцировать штормовую волну на Югобережье, — в тон ему ответила Ута. — Еще один пример того, как малые расхождения в начальных условиях подчас рождают различия огромных масштабов в конечном состоянии системы. Поэтому предсказать поведение всякого сложного организма на большом отрезке времени становится затруднительным. А зачастую просто невозможным. Вы это имели сегодня в виду, говоря о теории общедействия?
— Вовсе нет, — возразил Эр. — Наша лаборатория, милая Ута, занимается изучением природных процессов на основе принципов самоорганизации систем, в свою очередь состоящих из подсистем. И ее главная цель — Плавт. Он — точка приложения всех отделов, собранных на этом этаже университета. И на некоторых других — тоже.
Командор взял со стола контейнер погибшего пловца-агра — эту вещицу высокопоставленный рефлексор в последнее время постоянно носил с собой — и крутанул его по гладкой столешнице. Пустой цилиндрик почему-то не захотел вращаться, а, напротив, повел себя как сырое яйцо птицеящера, лишь лениво колыхнувшись на поверхности стола и медленно завалившись на бок.
— Кажется, там еще осталось кое-что из мыслей Плавта, — одними губами проговорил Эр. — Такие же темные и вязкие, как он сам.
— Простите, шеф, но мне кажется, вы в последнее время говорите о нашем органическом подопечном как об одушевленном существе, — мягко заметила Ута.
— Я немало времени провел на границе наших южных провинций, — произнес Эр, задумчиво глядя на дымку тумана над городом, которую принес с собой дождь. — В тамошних лесах обитают забавные насекомые, муравьи-скорняки. Они сооружают себе грандиозные жилища в виде купольных конструкций. Сооружают из листьев, которые сшивают их же собственными черенками. Я однажды наблюдал процесс стройки. Признаться, меня всегда остро интересует начальный цикл любого предприятия. Это как закваска пива… Суди сама.
Он бесшумно развернул экран и вызвал в памяти картинку. Ему не потребовалось особых волевых усилий. Сцена тут же с готовностью вспыхнула в его голове, ярко и отчетливо, а затем отобразилась на гладкой, упруго натянувшейся мезоподе.

Эр висел на краю пропасти, сорвавшись с дерева из-за пули снайпера, неожиданно чиркнувшей по его каске. Командор падал и лишь чудом успел зацепиться за валун.
Но валун как назло был слишком гладким. Эр сползал вниз и уже не оставалось сил, чтобы перехватить руками в поисках опоры понадежней. Его мезопода бессильно повисла. Но именно эта центральная или, если угодно, средняя конечность сейчас была его единственным шансом на спасение.
Слева от Эра большие зеленые муравьи с коричневыми наплечниками хитина быстро плели длинную лиственную гирлянду…
Эр знал, что постройки многоногих скорняков отличаются завидной упругостью и прочностью на разрыв. И он с надеждой смотрел как ловкие бесенята таскали откуда-то сверху, из-за кромки обрыва, широкие мясистые листья, наращивая длинный и прочный зеленый канат.
На первой стадии сшивания каждого каната, из которых впоследствии им предстояло свивать затейливые «бутоны», муравьи-скорняки аккуратно сворачивали каждый лист пополам. Но их метод приложения усилий был настолько отличен от логики любого рефлексора, что Эр, несмотря на весь драматизм его положения и затекшие руки, с любопытством взирал на их методику строительства жилища. А может, это был мост, опора, которую скорняки перебрасывали через обрыв, в новые охотничьи угодья?
Поначалу, едва приняв от носильщиков очередной лист широковяза или мясистый лоскут с ветви горной гевеи, скорняки тут же начинали энергично молотить мощными челюстями по всей границе зеленой кромки. Насекомые действовали хаотично и лихорадочно, без всякого расчета, пытаясь согнуть хотя бы один участок листа, чтобы вслед за тем свернуть его в спираль.
К таким затравкам будущих спиралей, поддавшихся напору сильных жвал, со всех ног устремлялись те многоногие работники, которым повезло меньше.
«Скорняки сами перераспределяются, — вертелась в голове Эра навязчивая мысль, в то время как он лихорадочно выбрасывал мезоподу, раз за разом хватая воздух тонкими, длинными пальцами. — И дальше действуют уже как части общего целого, как частицы единого организма».
Да, то был мост. Когда постройка общественных насекомых повисла над пропастью, по ней устремилась огромная процессия скорняков-солдат, волокущих упитанного птицеящера. Разумеется, дохлого.
Под его весом зеленый мост провис и тогда… тогда наконец верхние фаланги третьего и четвертого пальцев мезоподы все-таки зацепились за зеленую плеть! Эр собрал в кулак всю волю, подтянулся и… ухватился за изделие скорняков правой рукой! А затем и левой!
Мысленно воззвав ко всем южным духам, покровителям здешних горных лесов, Эр раскачался и, перехватив руками, направился к ближайшему краю пропасти.
Инженерный шедевр скорняков чудом держался по сей момент, но в миг броска командора все-таки порвался! Мимо командора пролетел вниз облепленный скорняками-солдатами мертвый птицеящер.
Час от часу не легче!
Эр повис на раскачивающемся обрывке…
Но все-таки он смог.
Он смог, сумел выкарабкаться из бездны, люто выжимая последние капли сил из задеревеневших, непослушных рук под градом сыплющихся на него сверху зеленых многоногов, отчаянно машущих рудиментарными крылышками.
«Так мы, рефлексоры, в минуты смертельного ужаса взываем к своим родителям или Создателю, — думал он, завороженно глядя с края обрыва на парящий зеленый веер, все еще не опустившийся на дно, где распласталась тушка птицеящера. — А они взывают к природе, которая когда-то прогневалась на них невесть за что и навсегда отлучила от неба.»

* * *

Эр потер виски и медленно сложил некстати развернувшуюся мантию. Иногда он совсем не контролировал ее, глубоко погрузившись в воспоминания, и тогда его потаенные мысли могли всплыть на экране-перепонке сами собой.
Это всегда удивляло его партнеров из числа агров, в особенности профессор-экселенца Мориха и его личного референта Ана, в минуты жарких споров с дружным презрением именовавших Отчизну не иначе как Империей Лицемеров.
У южан мезоподы были такими же недоразвитыми, как крылья муравьев-скорняков. В отличие от их северных соседей, агры не могли транслировать не только мыслеобразы, но и просто отзеркаленные изображения.
— Ну еще бы… Мы ведь даже имя планеты присвоили себе, — прошептал Эр, видя перед собой в бликах стекла бескровное, умиротворенное лицо Ана, распростертого на палубе самоходной платформы. И уже громче прибавил:
— С тех пор я не раз вспоминал этих муравьев, своих спасителей. Они всё делают коллективно, сообща, но начальной… хм… флуктуацией всегда служит отдельный, зачастую случайный успех одного муравья.
— Вы сейчас говорите о Плавте, командор?
Ее голос прозвучал близко, слишком близко, а он так и не услышал, когда она подошла к нему.
Профессиональные навыки командира группы поиска не усыпить никакими кафедрами и уютными лаборантскими. И поэтому с нейтрально-гражданского обращения «шеф» или уважительно-холодного «экселенц» она то и дело сбивалась на жесткое, по-военному безапелляционное «командор».
Командору захотелось взять ее за руку. Крепко сжать тонкие сильные пальцы, чтобы почувствовать жизнь — упругую, горячую, молодую.
— А потом я… я много общался с южанами. — Сказал Эр. — Они подарили мне огромный аквариум с муравьями. Этими же, скорняками. И я… я говорил с ними. Они всё знали, что мне нужно, эти скорняки. Отлично знали и могли это предоставить. В той или иной степени.
Он даже не улыбнулся, хотя Ута ожидала от него такой уже привычной скептической усмешки.
— А я хочу, чтобы кто-то знал, чего я хочу. Что мне нужно, это я знаю и сам. А вот понять, чего хочу…
— Мы тоже как эти муравьи, — тихо проговорила она, глядя на город, уже наполовину затянутый белесым маревом. — Уцепились за листья, которые сшили сами, и висим, зная, что наш дом уже давно горит.
Они стояли рядом и смотрели в одном направлении, откуда в город серыми рваными струйками медленно вползали сумерки.
— Иногда мне кажется, что здесь тоже поселился Плавт. Все его обитатели. Все мыслящие умники и безмозглые дурни. А на деле — единый организм, имя которому — разумная жизнь.
— И Плавт тоже разумен? Как… мы? Но… откуда? — Она покачала головой.
— Тебе как биологу должно быть известно, что любой, даже самый многочисленный косяк рыб держится компактно и синхронно реагирует на любое внешнее возмущение всеми своими участками, — сказал Эр. — Так же и у птицеящеров, и у стай ногокрылых вампиров. Так вот у Плавта отдельные бактерии, входящие в колонию, способны активно и тесно взаимодействовать на таких уровнях самоорганизации и по таким замысловатым законам, сложность которых качественно превосходит аналогичные у животных внутри стаи.
При этих словах Эр криво усмехнулся.
— Кому-то Плавт кажется отвратительной плесенью, покрывающей дно мирового океана. А его бактерии, постоянно следуя за градиентом любого возмущения, очень быстро собираются воедино и реагируют на малейшие изменения среды обитания, адаптируются к ним, будучи пространственно единой, сложной системой.
Ута кивнула:
— Данные экспериментов над Плавтом, выращенным в нашем Океанариуме, свидетельствуют о способности каждого сегмента, центрированного вокруг церебры, каким-то образом фиксировать все движения таких же соседних сегментов. И затем вести себя аналогично. Даже при условии помещения сегментов в разные бассейны.
— Я тебе скажу больше! — Подхватил Эр. — Они реагируют на возмущения участков себе подобной материи, удаленных на большие расстояния. Очень большие, Ута.
Она понимала, к чему клонит шеф, и в ней боролись два чувства. Здравый скепсис ученого и азарт искателя. Азарт, воспитанный в душе Уты всей ее прошлой жизнью военного специалиста-розыскника.
— А когда это вообще началось? — Тихо спросила она.
Эр не ответил. Просто раскрыл мантию мезоподы и послал на нее серию мыслеобразов.

Тонкий, острый дождь, испещривший длинными штрихами серое осеннее небо, и под ним южане, с десяток, все в плащах-дождевиках, копаются в груде слизистого, вяло шевелящегося буро-серебристого киселя.
В недрах отвратительной массы постепенно обозначаются фрагменты тела. Еще один пловец-агр, очевидно, угодивший в слизистый мешок-ловушку и не сумевший выбраться, задохнувшийся в массе донного слизистого планктона, микроводорослей и чего-то еще, похожего на красно-коричневые полипы. Красные, видимо, от крови южанина…
— Говорят, горные духи, праотцы рефлексоров, во времена Первой Истории Отчизны одолели всех своих мистических недругов, лишив их разума, — усмехнулся Эр. — Агрские ученые показывали мне двуглава, забавную рыбку с рудиментарной головой вместо хвоста, косяки которых прежде в изобилии встречались у южного побережья. У контрольной рыбки медицинскими методами удаляли часть спинного мозга, так что она могла двигаться как прежде, но при этом теряла способность ориентироваться по окружающему ее магнитному полю. Такого двуглава запускали внутрь косяка, и он немедля принимался крутиться на месте, точно безумный.
— «Безумный» здесь — ключевое слово, — заметила Ута, и Эр заговорщицки ей подмигнул.
— Двуглав крутился как болотный паук-вертячка. Но следом за ним вдруг начинал крутиться и весь косяк! Агры видят в этом глубокий смысл и поучительную аналогию. А я — всего лишь наш Центральный Штаб в пору годичных итоговых проверок, — махнул рукой рефлексор.
— Это только лишний раз доказывает, сколь невелика разница между разумными и безмозглыми, — пожала плечами Ута.
— Мы говорили об этом городе… А иногда мне кажется, что вообще все мы, разумные, суть один беспокойный, кишащий на поверхности планеты Плавт, — ответил Эр.
И в этих словах шефа Ута вдруг явственно ощутила горечь цветочного аромата кружевниц, растущих на солончаках Ильма. Горечь и соль, забытый вкус слез ее детства — времени жизни, о котором ей меньше всего хотелось сейчас вспоминать.

Глава 2. Контакт

Шесть дней до Сингулярности
Строительный Альянс, Восточный океанический сектор
Система Кэан, планета Отчизна

Когда она впервые услышала Зов, Ута снова, теперь уже привычно, задержалась возле Океанариума — крупнейшего морского бассейна державы.
К тому времени Плавт, сотканный из фрагментов, выловленных в самых разных областях океана и сросшихся друг с другом в сложных и причудливых формах, тем не менее, распространился уже на большую часть дна.
В качестве пищи Плавт получал донные формы личинок краснобрюха, рачков, мелких моллюсков и различные соединения серы — их выбросы характерны для подводных вулканов. Вулканическую активность в нескольких точках бассейна также симулировали при помощи мощных нагревателей.
Насколько эффективно в действительности они питали эту чудовищную колонию бактерий, Уте было трудно судить. Но Плавт рос, множился и самое главное — Ута не могла отделаться от ощущения, что с некоторых пор он принялся наблюдать за ней.
Как, чем, с какой целью — на это у нее не было ответов, да и не могло быть, пока Ута Ю не заглянула в само лицо бездны, способной самостоятельно видеть, оценивать ситуацию и, быть может, даже мыслить.
Она осторожно навела справки об отношении к Плавту других сотрудников океанического лабораторного комплекса.
Уту уже давно не удивляло, что и молодящийся лощеный карьерист Фат, и сухарь-служака Ой Хо, и даже старая университетская карга Изза, за которой вечно тянулся шлейф миазмов от бальзамических уксусов и притираний — все они имели одинаковую военную выправку и внушительные послужные списки.
Соответственно и контакты ее теперешних коллег с безмолвным, малоподвижным, но без сомнения живым Плавтом не выходили за рамки обычных уставных отношений военных ученых с объектами сверхсекретных исследований. Даже тактильные контакты сотрудников Океанариума были выхолощены и полностью регламентированы Журналом полевых исследований, Формой № 86 и Протоколом о секретности. Сердце же Уты было неспокойно: в ее участившихся сновидениях стали возникать прежде невиданные образы, пугающие даже ее, кадрового офицера Поиска.
А с некоторых пор появились и болезненные, почти физически ощутимые провалы во времени, поначалу кратковременные, словно кто-то могучий и дикий буквально выдирал из ее рабочего дня целые минуты.
И она, морщась от внезапных приступов точечной головной боли, не могла не то что вспомнить — даже сообразить, где находилась два часа сорок две минуты назад. И почему системы слежения фиксировали ее абсолютно бесцельные визиты в такие отдаленные и заштатные корпуса университета, что Уте становилось страшно?
Но с Эром она поделилась своими тревогами лишь когда их взаимное влечение достигло апогея, и для физической близости требовался лишь какой-нибудь пустой, насквозь формальный предлог.

В тот день они срочно вылетели на побережье Восточного океанического сектора — теперь весь окружающий мир для Уты стал чересполосицей районов изысканий, перспективных секторов и исследовательских территорий. Здесь, в теплой и затхлой лагуне глубиной всего лишь в средний рост рефлексора, бесследно пропал трое суток назад один из бойцов Поиска, с недавних пор неусыпно ведущего наблюдение за активностью донной биоты.
Сам факт исчезновения солдата вряд ли стал причиной появления в секторе столь важных инспекторов. На за последние сутки три смены караульных в расположенной по соседству части поочередно испытали активное ментальное воздействие, раз за разом возраставшее. Его спектр был неожиданно широк: от неприятных и пугающих сновидений до совершенно конкретных образов, отдельных звуков и даже слов, возникавших в сознании бойцов.
— Словно что-то периодически заглядывает внутрь меня, изучает меня, учится быть мною, — убежденно заявил разводящий офицер караульных смен. — Это хочет разговаривать со мной. Оно называет слова так, будто всякий раз спрашивает: «Так правильно? Ты меня понимаешь?» Мне это очень неприятно, господин инспектор, и я хотел бы немедленно от этого избавиться. Оно меня пугает, мне всё время кажется, что я одержим духом, который в следующую минуту полностью завладеет мною изнутри.
Поиски пропавшего солдата ни к чему не привели.
Но ни Ута, ни тем паче командор и не надеялись на это. Оба понимали: донный монстр пополняет свои… м-м-м… хранилища данных, каким-то образом заимствуя информационные, а, быть может, и генетические материалы. Перерабатывает их в себе и наращивает свой потенциал перед чем-то исключительно важным, бесповоротным.
Бесповоротность — именно это ощущение владело Утой, когда они с Эром в конце дня наконец освободились от дел и отправились прогуляться по песочному пляжу. В какой-то момент командор оказался так близко, как никогда прежде. Он осторожно коснулся ее руки и остановился.
Всё могло случиться, и всё случилось, но вовсе не то и не так, как желал того командор.
Едва вода коснулась ее подошв, Ута вновь почувствовала, как время и пространство уходят из-под ее ног. Нужно было на что-то решаться, здесь, в эту секунду… Потому что она чувствовала уже не Зов — так она называла неясную тоску по чему-то несбывшемуся, но возможному, осуществимому, реальному — а Крик.
И нужно было всего-то…
Повинуясь внезапному порыву, она опустилась на заднее колено, выдавливая из сырого песка грязные, мутные струйки, и быстро развязала шнуровку своих армейских ботинок. Эта обувь была тяжела и лишена изящества, но Ута во всех полевых поездках предпочитала именно ее.
Следом за первым и вторым ботинком она освободилась и от третьего.
Осторожно вошла в невероятно теплую воду лагуны. Океанская вода никак не могла иметь тут подобной температуры! Ута готова была поклясться, что поблизости, да что там — под самыми ее ступнями — располагается неведомый и невидимый ею источник тепловой энергии.
«Или же это было живое существо», — шевельнулось в ее голове и тут же исчезло.
То была мысль ранняя, преждевременная, а значит пока что ложная и вовсе необязательная.
Тепла было много. Оно буквально сочилась в этой мягкой воде, обволакивая ступни и даруя телу удивительную легкость, граничащую с опустошенностью.
Прирожденный биолог, Ута не испытала брезгливости и тогда, когда пальцы ног медленно — слишком медленно для этой взвеси! — погрузились в густую кашицу ила.
То, что поглотило несчастного солдата, что истребило всю живность на десятки километров вокруг, сейчас таилось под этим илом. Оно уже достигло суши и теперь, наверное, собиралось выбраться из океана в самое ближайшее время.
Что было у Плавта на уме, Ута не знала, как не мог этого знать ни один обитатель Отчизны.
Эр смотрел на нее во все глаза, но не делал попыток остановить. Лишь перепонка его мезоподы изредка подрагивала, покрываясь нервной рябью светящихся разноцветных крупинок.
Удивительно, но в глазах командора Ута сейчас видела и тревогу, и мужскую нежность, обещание, что ничего плохого не случится, и готовность прийти в любую минуту на помощь, чтобы силой выдернуть ее из этого обманчиво-кисельного лимана.
Сначала она ощутила легкое покалывание в стопах, почти электрические импульсы, исходящие неизвестно откуда — дна она уже не чувствовала, хотя вода едва поднялась выше чем на ладонь.
Штанины защитных брезентовых брюк уже тяжелели, набухая морской водой, но голова в одночасье вдруг стала легкой и звонкой, как птичья перекличка в первый весенний месяц.
Ее сущность медленно растворялась в пустоте, и Ута чувствовала себя в эти удивительные минуты полым колокольчиком, хрустальным и тонким, почти идеальным, если не считать единственного досадного изъяна — кто-то, лепивший ее сейчас из пустоты, по недосмотру забыл снабдить прозрачный бубенец ее сути язычком, маленьким язычком, без которого колоколец вовек не издаст ни звука.
Все попытки Уты произнести хоть слово, чтобы как-то ободрить Эра, а в первую очередь себя саму, уже были тщетны — пугающая и всеобъемлющая немота охватила все ее существо и потому в нее студеной волной, не встречая преград и барьеров, хлынул страх: жуткий, леденящий, подобного которому ей не приходилось испытывать с детства. Когда она впервые заглянула в мертвое лицо матери и поняла, что это теперь — навсегда.
Периферийной частичкой себя, своего омертвелого сознания, Ута понимала: это Плавт каким-то образом устанавливает с нею сейчас контакт. И делает это, отлаживая мельчайшие связи, связывая их в толстые, крепкие жгуты эмпатии, так пугающе быстро, словно закваска для этого брожения была им уже давно приготовлена внутри Уты, тщательно, до мелочей выверенно.
Понимала она и то, что ее страх сейчас — это лишь ее скороспелая, скорее всего, чисто физиологическая реакция на прощупывающие сигналы Плавта.
Просто тревога циклопического создания, однажды невесть каким образом догадавшегося, что среде его обитания — целой планете — приходит конец.
И Ута сейчас чувствовала эту тревогу, или неясное раздражение, тупое недовольство, физиологический дискомфорт — целый сплав множества отрицательных реакций на раздражение нервных узлов, который в тигле ее существа, мизерном по сравнению с масштабом донного хозяина океана, сейчас кипел острым и неизбывным страхом.
Меж тем Эр издал предостерегающее восклицание, указывая на поверхность воды.
Вокруг ног Уты со дна одна за другой поднимались тонкие дымящиеся струйки крови. Девушка не чувствовала боли, и это было плохо — Плавт каким-то образом отключал естественные защитные механизмы ее организма.
Она ободряюще улыбнулась командору, который, похоже, переживал сильнее нежели сама Ута, и в этот миг поняла, что больше не слышит Эра.
Губы его беззвучно шевелились, и самое ужасное, что отключилась и телепатическая связь — важнейшее достояние всех каст истинных рефлексоров, их гордость перед остальными расами Отчизны. Плавт словно заключил ее в непроницаемый кокон, изолировал для всего окружающего мира.
Ута сделала еще шаг вглубь лагуны.
Вода доходила ей до поясного ремня. Ута уже едва ощущала собственное тело, что с ней в жизни случалось лишь пару раз, после основательного приема горячительных напитков, на самом пороге спасительного сна.
Она обернулась к Эру и попыталась произнести хоть слово.
Ощущение было, словно ее язык и гортань затянуло тугой эластичной тканью. Она представила как эта неведомая ткань рвется, расползается клочьями, исчезая будто наваждение.
Напряжение было чудовищным, и командор рванулся к ней. Но Ута успела остановить его взмахом руки прежде чем тот ступил в океанскую воду, ставшую теперь проводником незнакомых ей энергий и веществ. Очень опасных.
Ута с облегчением почувствовала, как рвется невидимая маска ее немоты.
— Ну вот видишь. Всё хорошо, — она постаралась сказать это как можно спокойнее и убедительнее.
Но вместо слов из ее рта хлынули пузыри и отвратительная бурая тина.
Вторая попытка вызвала то же грязеизвержение, хотя уже не столь интенсивное. При этом рот не чувствовал вкуса ила, точно его заморозил зубной техник.
«Все болевые рефлексы временно купированы», — подумала она холодно и расчетливо как ученый.
Тогда Ута собрала в кулак всё свое самообладание, медленно повернулась и побрела к берегу.
С каждым шагом вокруг ее ног натужно рвались тяжелые сети какой-то субстанции, похожей на плети йодистых водорослей, еще окончательно не укорененных в донном грунте.
Эр буквально выдернул ее из воды, но к тому времени она окончательно выбилась из сил. И это — за какой-то десяток метров.
Командор первым делом вытер ей лицо, очистил рот, после чего осмотрел ноги.
Ступни, щиколотки, нижнюю и верхнюю голени испещрили многочисленные вспухшие красные отметины. Более всего это походило на следы присосок какого-то крупного морского моллюска или краснобрюха.
— Всё будет хорошо, — повторял Эр, обнимая девушку, а та смотрела на него непонимающим взором и кивала вслед за движениями его губ.
Зрачки Уты методично расширялись и сужались, будто в ней еще затихало что-то, отныне окончательно поселившееся в ней.

* * *

— Да. Именно — «кончательное», — подтвердил «король» после долгой паузы. — Больше Ута Ю уже не быть собой. Не говорить. Не отвечать. Не слышать внутри.
Он последовательно ткнул себя в висок и область, где у рефлексора предположительно находилось сердце.
— А перепо… мезопода? — Тихо спросила Тайна. — Ута могла на ней что-то… показать?
«Король» кивнул, и тут же его физиономия помрачнела. Эта эмоция была слишком очевидной для трактовки, потому что вся наша маленькая компания непроизвольно переглянулась. И дальнейшие расспросы о том, что Эр увидел на мезоподе своей подруги, угасли еще в зародыше. Однако Эр был мужественным существом и пояснил сам.
— Она показывала. Но это выглядеть…
Он помялся, подбирая нужное земное слово.
— Не разумно. Без логики. Без смысла. И без…
«Король» вновь поморщился, перебирая свой земной лексикон.
— Без добра. Не быть добра для Отчизны в ее мыс-ле-об-ра-зах.
Он с трудом произнес слово, которое, очевидно, совсем недавно позаимствовал из наших голов для облегчения контактов.
М-да, с этим телепатом нужно держать ухо востро, а язык за зубами. Ведь получается, что. общаясь друг с другом, «короли» не могут лгать — при их ментальной мощи любая попытка сокрытия информации от собеседника теряет смысл.
— У рефлексора есть защита. По-вашему, мысле-щит, — в очередной раз подтвердил свою проницательность «король».
— Что же было дальше… с Утой? — осторожно напомнила Тайна.
— Уты больше не быть. Совсем, — бесстрастно проговорил «король». — Я так думал. Так все думали.
И помолчав немного, добавил:
— Ошибаться. Все ошибаться.

* * *

Три дня Уту пытались привести в чувство.
Три дня медики бились над восстановлением ее речевых функций, поскольку видимых причин к их нарушению не обнаружили ни одной.
И все эти дни Эр думал о том, что заставило ее войти в воду — он был убежден, что девушка специально напросилась с ним в эту поездку. Именно потому что знала наверняка: исчезновение солдата — это знак Плавта для нее, вызов на Контакт.
Почему — у Эра были десятки ответов, но всё это были маневры его сердца, обходные пути любви, не желающей мириться с тем, что она — отныне не главное в жизни Уты Ю.
Эр стал копать прошлое Уты, но не нашел никаких сколько-нибудь значимых ее физических контактов с донной биотой. Да, в прошлом она занималась биологией, подавала надежды как научный сотрудник, и тогда был вполне вероятен ее первый контакт с Плавтом, пусть и на периферийном уровне, с его отдельными тканями.
Но должно было быть что-то более радикальное. Инициативу к Контакту, коль скоро это был он, Плавт должен был уже когда-то проявить. И Эр, привыкший к долгим поискам истины, обнаружил в послужном списке Уты эпизод, заставивший его призадуматься.
В свое время, уже покинув научное поприще и будучи командиром отделения, Ута была отмечена наградным знаком и поощрением за проявленные мужество и самообладание во время аварии винтокрыла, шедшего над открытым морем.
Привычно подняв все сопутствующие материалы и не поленившись изучить даже выводы технической комиссии, Эр сделал для себя простой и логичный вывод.
Винтокрыл потерял управление задолго до береговой полосы без всяких видимых причин. Во всяком случае, серьезных поломок министерские техники, обследовавшие злополучную машину, не обнаружили. К тому же в упавшем винтокрыле не сработал ни один из шести надувных баллонов-поплавков, да и затонул он с учетом воздуха в десантном отсеке и закрытой кабине управления на удивление быстро.
Словно кто-то или что-то из моря притянуло к себе винтокрыл с легкостью магнита, тянущего канцелярскую скрепку.
Связавшись с руководителем тогдашней экспертизы, Эр уточнил несколько деталей, которые лишь дополнили его предположения. Последнее из полученных им техзаключений — о характере повреждений поплавков, разрезанных в множественных местах предметом неустановленной природы — окончательно достроило головоломку.
Что в действительно произошло на борту тонущего винтокрыла, не знал никто, и даже Ута, у которой все еще не восстановилась четвертая сигнальная система — речь, не могла внести в эту историю ясность.
Оставалось ждать, когда девушка придет в себя.
Однажды Ута сказала ему, что у нее есть лучшее в мире правило преодоления бед и невзгод. «Иногда нужно просто сидеть в ожидании своего часа, затаив дыхание, потому что рано или поздно мир вокруг тебя перевернется. Обязательно перевернется. И если выдержишь до конца — сумеешь вынырнуть на поверхность.»
Тогда Эр не очень понял смысл ее слов, сейчас же они предстали для него в новом свете.

Он сидел в дальнем углу ее амбулаторной каюты — спецпомещения в отдельном крыле секции критической медицины, — откинувшись к холодной стене, на жесткой кушетке, выбранной специально из мебели со всего этажа, чтобы не уснуть.
Ута лежала у окна, под колпаком лучевой сигнализации, готовой известить дежурную врачебную смену, едва девушка подаст хоть один явный признак жизни кроме дыхания, тихого и прерывистого, каждая пауза в котором поначалу заставляла сердце Эра больно сжиматься от ледяного, царапающего страха.
Но за несколько темных, бесформенных часов ожидания он привык и к сбоям дыхания Уты, и к глухим хрипам в ее горле, и даже к мутной пене, пузырившейся в углах ее рта, когда паузы в дыхании становились слишком уж долгими.
И тогда лишь эти пузырьки, весело надувавшиеся и спадающие в краешках ее плотно сжатого, ставшего необычно тонкогубым, с сероватым оттенком рта говорили о том, что Ута еще жива. А лениво ползущим по экранам медицинских приборов волнистым графикам состояния Уты командор уже не верил, потому что они не могли объяснить самого главного: что происходит и что может произойти буквально в следующую минуту, в очередной миг ее призрачной, отныне сокрытой от всех внутренней жизни.
Иногда Эр прикрывал воспаленные глаза и точно сквозь дымку лет видел себя — молодым, подтянутым офицером, только что прилетевшим и энергично расставляющим вторую линию оцепления, дюжих громил из подразделения быстрого реагирования, по колено в воду, у огромного пласта глинозема, вывороченного шагающим экскаватором военно-инженерных частей, вторую неделю работающих на строительстве грандиозного Моста Морей.
Вода на мелководье быстро мутнела от обилия меловых конгломератов, но даже в белесом коллоиде был виден огромный, весь в зубастых изломах пласт странных окаменелостей. Радиологи уже вчерне установили примерный возраст верхних отложений — начало легендарной и драматической эпохи Блица или, как ее именовали в школах и средствах всеобщего убеждения — Сверхвспышки.
Для палеонтологов это был один из самых лакомых кусков истории Отчизны.
Бескрайние залежи окаменелостей…
Роскошные раковины летающих моллюсков…
Наконец, громадные могильники зверозавров и прочих представителей мегалофауны времен Первой Биосферы.
И все они были испещрены изотопными метками — свидетельствами убийственной Сверхвспышки.
Поэтому как только на окаменелых костях огромного количества древних морских зверозавров и исполинских скатов-мантий, случайно открытых при мостостроительстве в прибрежных донных отложениях, были обнаружены весьма странные сеточки с микроскопическим узором, Раку был тут как тут.
Именно тогда в закрытых коридорах власти, в гостиных сенаторов Столицы, а наиболее компетентно и осторожно — в Университете впервые заговорили о донной фауне как о серьезном факторе планетарной биосферы, с которым стоит считаться хотя бы при построении экологических моделей. И этим Отчизна была обязана прежде всего Раку.
Оптон Раку был одержим наукой в полном смысле слова. У него была возможность государственной карьеры — но он наплевал на нее. Дочь — но он забросил ее, препоручив воспитание своего единственного отпрыска, оставшегося после ранней смерти жены, государству.
Он в буквальном смысле дышал наукой, дни напролет проводя в университетских лабораториях или на бескрайних просторах Побережья во время полевых исследований. Оптон Раку был крупнейшим специалистом по донной флоре и фауне, отчего к нему давно приклеилось обидное прозвище Полип, на которое Раку не обращал внимания.
Именно он первым связал с донным протобентосом странные минеральные утолщения, бугорки, а местами и подобие окаменелых сталагмитов не только на костях, но и отдельно, россыпями, щедро перемешанными с окаменелостями различных примитивных донных беспозвоночных с общей характерной деталью — всё той же сетчатой структурой неизвестного пока что происхождения.
Его коллеги, которых Раку презрительно именовал исключительно «жалкими ретроградами» и «презренными консерваторами», после ознакомлениями с экземплярами необычных находок, один за другим констатировали, что в лице «сеточек» и «сталагмитов» наука имеет дело с обычными окаменелостями целого ряда ископаемых морских животных сидячего или симбиотического образа существования вроде губок или паразитических полипов.
Когда же Раку на страницах авторитетного биологического издания ехидно предложил коллегам попытаться классифицировать их либо хотя бы отнести к истокам любой из известных на тот момент эволюционных цепочек, он получил ответ равно туманный и многозначительный. Что, де, столь же непонятные и загадочные с точки зрения происхождения следы ископаемых существ и прежде встречались палеонтологам Отчизны.
— С точки зрения современного рефлексора останки каждого второго ископаемого из геологических отложений Отчизны идут в разрез с его представлениями об обыденном и привычном, — сакраментально приложил его в ответной публикации один из наиболее консервативно настроенных коллег.
В качестве ответного удара профессор Раку немедля представил в военное министерство, которому приписывал наиболее реалистичный взгляд на абсолютно все проблемы, потенциально касающиеся безопасности государства, пространный документ — так называемый «Научный Меморандум Раку». Он изобиловал как смелыми выводами с легким привкусом научного безумия, так и терминами, большую часть которых аналитики и референты министерства слышали впервые.
Суть же «Меморандума» заключалась в том, что ученым Отчизны в кои-то веки повезло обнаружить богатейший с точки зрения исследовательского материала участок морского дна, на котором во время оно, 35 миллионов лет назад, веками длилась Битва Рождения! Так Раку называл яростное соперничество фаворитов тогдашней эволюции, одним из которых одиозный профессор считал колонию хищных бактерий, находящихся в сложном симбиозе и вместе составивших некоторое циклопическое существо, полностью контролировавшего подобно преступной группировке большую часть дна планетарного океана.
— Это невероятная удача, что участок этого впечатляющего противостояния однажды оказался накрыт внезапным и мощным извержением подводного вулкана! Поле битвы было мгновенно похоронено под тяжелым пластом исторгнутой лавы. Вслед за тем, с течением миллионов лет поднявшись на три тысячи метров, подводное поле битвы сделалось всего лишь заурядным мелководьем, занесенным илом и поросшим прибрежной растительностью.
Столь вольная, «в духе чуть ли не криминальных реалий нынешних нелегких времен» интерпретация находки у Моста Морей вызвала у научного корпуса Трех Столиц откровенный скепсис вкупе с насмешками и валом язвительной критики.
Удивительно, но в атмосфере обреченности, отчаяния и покорного ожидания тотальной катастрофы в День Карлика консерватизм научных кругов Отчизны достиг небывалых высот. Видимо, когда все рушится в горнило безумия и смерти, лишь гипертрофированный скепсис, зачастую переходящий уже в откровенный цинизм, еще помогает разуму удержаться на плаву здравого смысла.
Эксцентричный ученый-рефлексор быстро понял, с чем ему стоит иметь дело, а с кем — ни в коем случае.
Он и прежде догадывался о присутствии на планете могучей силы, покуда дремлющей в глубинах океана, и в его голове буйным цветом зрели отважные планы пробудить ее, обуздать и заставить служить на благо разумным обитателям Отчизны. Таковых профессор Оптон Раку отныне видел не в Трех Столицах «истинных» рефлексоров, как гордо именовали себя его соплеменники, а в пределах конфедеративного Союза Аграрных Республик.
Оставалась лишь одна проблема. У профессора Оптона Раку была дочь. На тот момент она содержалась на попечении государства, находясь в привилегированной закрытой интернат-фактории для детей высших военных и государственных чиновников, по официальной формулировке — «с ослабленным здоровьем и незначительными отклонениями в развитии».
Девочку звали Ута, и с ней отец связывал честолюбивые, далеко идущие планы. Но — уже за пределами Трех Столиц.
Раку нуждался в размахе и понимании. Всё это его терпеливо ожидало уже не первый год, и он, наконец, решился.

Глава 3. Плавт: история

День Сингулярности
Строительный Альянс, Восточный океанический сектор
Система Кэан, планета Отчизна

Ута пришла в себя на шестые сутки. В день, ставший началом новой истории Отчизны Королей и всей планеты.
Тем утром их мир обрел наконец-то надежду, сколь бы уродливым ни казался поначалу ее глубоководный лик. А Эр потерял надежду навсегда.
С первыми лучами дневной звезды Ута Ю очнулась, приподнялась на постели и неожиданно ясным, звучным голосом, но со странным металлическим оттенком, объявила, что сейчас будет говорить, и «слушать ее должны все».
Эр не успел приехать в госпиталь к началу ее речи, но ничего не потерял. Когда он вбежал в амбулаторную каюту, распихав в стороны столпившийся в дверях чуть ли не весь дежурящий с ночи персонал, девушка все так же как в первые минуты пробуждения мерно раскачивалась из стороны в сторону, механически повторяя одну и ту же фразу:
— В той же воде, где и прежде. Пришло время говорить. Пришло время говорить. В той же воде, где и прежде.
Первым делом Эр удалил всех зевак, оставив наблюдающего врача и двух санитаров на случай агрессии или других неадекватных реакций со стороны больной.
Сам же связался с военным министром и кратко объяснил ему суть происходящего.
К счастью, двумя днями раньше на личной встрече он подробно разъяснил тому, чего следует ждать, а чего — опасаться.
Выбора у них не было: через двое суток Плавт придвинулся на сотнях километров океанских побережий вплотную к урезу воды, блокируя любые водные движения и попутно уничтожая всю прибрежную флору и фауну.
— Я знаю, где находится «та же вода», — убежденно заявил он министру. — Место предыдущего контакта госпожи Ю с этим существом.
— Полагаете, он ждет? Этот… Плавт? — Сухо осведомился министр.
— Убежден, — ответил Эр. — Теперь у него есть транслятор…
Он замялся лишь на один краткий миг, внезапно осознав, что говорит сейчас о единственном любимом существе в целом свете. И твердо продолжил:
— Мы не имеем права игнорировать создавшуюся ситуацию. Просто потому что он гораздо сильнее.
— Насколько, по-вашему, генерал? — Уточнил министр, одновременно напоминая, что с этой минуты Эру возвращаются временно сданные им в связи с выполнением важнейшего правительственного задания полномочия генерал-командора.
— Полагаю, существо, которое мы называем Плавтом, может считаться новым богом планеты. Например, при определенных обстоятельствах оно, вероятнее всего, способно изменить траекторию орбиты Отчизны.
Министр промолчал. Он был впечатлен услышанным. Эр же впоследствии не раз вспоминал эту сцену, как и все прочие события последних дней вокруг Уты Ю, ординарного сотрудника Университета, вплоть до ее обретения себя в иных мирах как последней Звезднорожденной в истории цивилизации рефлексоров.
А пока у него оставалось только прошлое, и уже совсем не виделось шансов на будущее. Потому что реальность командора Эра, его единственное настоящее, с которым его еще связывала Ута, разваливалась прямо на глазах.

* * *

Бежавший в конфедерацию «аграриев» профессор Оптон Раку получил все, о чем только мог мечтать ученый и исследователь его научного масштаба.
В отличие от Трех Столиц лидеры конфедерации остро чувствовали опасность, исходящую не только из космоса, но и от океана. И делали все возможное, чтобы эту опасность предупредить, а затем — попытаться превратить в своего союзника.
В процессе создания подводных лабораторий — прототипов будущих городов на океанском дне, где планировалось укрыть от предстоящей космической катастрофы если не большую, то во всяком случае лучшую часть населения конфедерации — «аграрии» обнаружили прежде неизвестного обитателя планеты столь огромного, что следовало как можно тщательнее изучить этот возможный ресурс для спасения жизни на Отчизне.
Программа была запущена, средства привлечены, и оставалось лишь ждать результатов труда многих тысяч ученых, исследователей, глубоководников, добровольцев и заезжих светил, одним из которых и стал непризнанный гений Трех Столиц профессор Оптон Раку.
Объявившись у «аграриев», Раку был поражен и восхищен уровнем разработки проблемы по имени Плавт.
«Аграрии» вели пристальное изучение океанского сверхбентоса. И прежде всего — основных очагов формирования его наиболее развитых фрагментов, располагавшихся вокруг подводных геотермальных вулканов, фактически в оазисах горячей воды с ее постоянным притоком из недр.
Вулканы нередко встречались на океанском дне в виде конусовидных холмов, спрессованных отложениями различных солей серы весьма впечатляющих размеров — диаметром до трехсот метров и высотой до двухсот.
Трудность изучения Плавта, как в скором времени стали называть сверхбентос в честь одной из древних океанских божественных сущностей, состояла в том, что его колонии в силу своей природы предпочитали формироваться и развиваться на больших глубинах.
Раку уже давно предполагал, что Его Подопечный, как он ласково именовал за глаза Плавта, — древнейший из сохранившихся видов планеты. Он считал, что Плавт ведет свою родословную еще из времен, предшествующих Блицу — катастрофической Сверхвспышки на одной из соседних с Отчизной звезд, в ходе которой планету облучил столь плотный и мощный поток гамма-лучей, что почти вся жизнь на ней погибла.
Почти вся — кроме некоторых видов морских обитателей и пещерных жителей. Они и стали основой формирования посткатастрофической Биосферы-2 на Отчизне, в том числе и предков самих рефлексоров, ведущих начало своей истории от мелких и невзрачных насельников подземных пещерных систем: членистоногих и жаброногих рачков.
Предками же Плавта стали обитатели глубоководных впадин. В отличие от полностью погибшей биомассы водяной толщи и шельфов они сумели укрыться от излучения Сверхвспышки или приспособиться к нему в силу запаса прочности своей примитивной биологии. И сегодня Оптон Раку с восхищением наблюдал результаты эволюции невероятного существа.
Спустя несколько миллионов лет после Блица его колонии бактерий уже стали устанавливать симбиотические связи, овладевать искусством совместных действий, после чего от примитивных колоний перешли к более высокому способу организации — как земные вольвокс или пандорина харьковская — и в итоге, после мучительной эволюции, трансформировались в сложнейший многоклеточный полиорганизм, состоящий из высокоспециализированных тканей.
Во многом тому причиной была и повышенная мутабельность всех организмов Отчизны, уцелевших после Блица. Но будущий Плавт опережал все аналогичные колониальные формы жизни, научившись формировать органоиды — многоклеточные структуры, специально предназначенные для выполнения определенных функций.
Ознакомившись с полным массивом документации по исследованиям «аграриев», Раку испытал чувство, близкое к эйфории. Именно в приобретенной способности отращивать специализированные органоиды эксцентричный профессор увидел вероятность обнаружения у Плавта начатков сознания, пусть и на примитивном уровне.
— При его способности к развитию с постоянной параллельной самоорганизацией он способен за считаные годы преодолевать такие эволюционные барьеры, что и не снились ни одному живому существу на Отчизне, — прошептал Раку, откладывая в сторону очередные графики видоизменений подопытных фрагментов Плавта, полученных в подводных лабораториях «аграриев».
Порой Раку закрывал утомленные глаза, но и тогда перед его мысленным взором неизменно простирались бескрайние поля живых бурых ковров первичного криптобентоса. Они были покрыты цилиндрическими и коническими выростами, усеяны мириадами извивающихся хватательных органоидов, то и дело ощетинивающихся лесами защитных шипов, переливающиеся десятками цветов и оттенков хемолюминисценции.
А накопив достаточно энергии, ковры где-то разом вспучивались, ожесточенно вырывая друг из друга огромные лоскуты, в то время как по соседству, на других участках океанского дна, напротив, происходило их слияние, взаимопроникновение и порождение новой материи уже почти единого тела донного гиганта.
Циклопический бентос рано или поздно научился не только пожирать клетки друг друга, но усваивать и чужой генетический материал. Не только пожирать чужие ткани, но и эффективно адаптировать некоторые их элементы, в частности генный набор, к развитию собственных клеток и органоидов. Поэтому бактерии, составлявшие основу существа Плавта, постепенно приобрели уникальную для Отчизны Королей особенность — сдвоенный генетический набор.
Но и более того! Разные клетки Плавта могли накапливать разные сдвоенные генетические наборы!
Криптобентос научился поглощать чужой генетический материал и консервировать в специальных органоидах — эрариях, после чего при необходимости пускать его в ход, формируя с большой степенью точности новые органоиды, свойственные ранее поглощенному генетическому донору. По сути, это была уже генная инженерия, творимая пока что бессознательно, наощупь, по велению всесильного инстинкта самосохранения.
К тому времени Плавт уже неплохо научился охотиться, и вся популяция паразитирующих на нем одно- и многоклеточных существ мгновенно превратилась в его питательную цепочку. Многие виды он полностью истребил, переловив охотничьими органоидами, а их генетический материал складировал в эрариях.
У морских членистоногих нервная система оказалась наиболее развита, и она запустила процесс формирования церебр — специальных органоидов, предназначенных для быстрой обработки любой входящей информации и подачи команд на другие органоиды. Плавт еще не умел автономно плавать в толще воды или самостоятельно подниматься к поверхности океана, но приобрел уже настолько сложную структуру, что на некоторых участках мог полностью отказаться от привязанности к действующим подводным вулканам.
По-прежнему остро и постоянно нуждаясь в притоке внешней тепловой энергии (ведь на глубинах его обитания температура воды была близка к нулю Цельсия), Плавт начал проникать на сотни и даже тысячи метров в колоссальные многовековые наслоения донного ила, пласты сланцев и даже небезуспешно просачивался сквозь малейшие трещины и зазоры между плитами базальтов. Целью его были теплые и горячие участки дна, и он научился самостоятельно, как нарывы, вскрывать всё новые и новые подводные гейзеры.
Именно в поисках тепла Плавт начал постепенно распространяться от одного крупного подводного оазиса к другому, однако не поднимаясь выше чем на два километра от поверхности океана.
В каждом подводном оазисе, заселенном как правило автономными сообществами хемобактерий и существ-экстремофилов, Плавт осваивал их «население», пожирая либо встраивая в свой организм на правах новых симбионтов.
Его эрарии обогащались генетическим материалом, а церебры, стимулируемые борьбой за существование, активно развивались и усложняли свою структуру. В итоге Плавт превратился именно в то, что изначально и подозревал проницательный Оптон Раку: в грандиозную по масштабам и уровню развития поливидовую мегаколонию.

В скором времени профессор Оптон Раку из эмигранта и стороннего наблюдателя стал крупнейшим специалистом по Плавту.
Ему удалось открыть и, что еще важнее, во многом прогнозировать развитие уникальных генетических особенностей криптобентоса после того, как он добыл необходимые опытные образцы эрариев Плавта и досконально их исследовал.
Во многом именно профессору Раку Плавт был обязан тем, что в научных кругах Союза Аграрных Республик его отныне именовали исключительно по имени. Он окончательно обрел имя собственное, а Раку — смысл своей жизни, и не только как ученого, но и как мыслящего существа, рефлексора высшего порядка.
К тому моменту отношения со Строительным Альянсом у «аграриев» окончательно зашли в тупик. Между ними начались войны.
Профессору было невыносимо жаль истекающего времени, которое следовало посвятить путям спасения. Но если «зодчие» всерьез рассматривали варианты космической эвакуации если и не всего населения Отчизны, то хотя бы избранной его части, то «аграрии» искали пути спасения в океане. Собственно это в свое время и пробудило их интерес к подлинному хозяину океанского дна — Плавту.
Несколько уже имеющихся в их распоряжении крупных подводных лабораторий — зародышей будущих океанских городов, оборудованных в непосредственной близости от подводных вулканов, источников тепловой энергии — при активном участии Раку были срочно перепрофилированы в центры изучения Плавта. Даже тогда ни Раку, ни ведущие научные круги «аграриев» еще не имели представления, насколько в действительности велико это существо.
Там немедленно закипела работа.
Чтобы не распылять силы, Раку определил основным вектором исследований варианты взаимодействия с органоидами Плавта. Фанатичный профессор убедил правительство «аграриев», что таким образом возможно попытаться кардинально усовершенствовать… самих рефлексоров, населяющих Союз.
Раку поставил себе главной целью приспособить своих новых соотечественников к грядущим катастрофическим изменениям климата — ближайшим весьма серьезным проблемам планеты, которые неизбежно возникнут, едва лишь похищение Отчизны коричневым карликом вступит в финальную фазу.
Именно этому были посвящены первые, пока еще весьма примитивные эксперименты Раку с органоидами Нашего Подопечного, как отныне почти ласково именовал он Плавта.
План Раку был конкретен, последователен и предельно прост.
— Надо попытаться скормить хищному органоиду Нашего Подопечного какой-нибудь орган тела рефлексора, — вещал профессор перед своими коллегами. — А лучше поставить этот процесс на поток, скажем, в течение года. Для этого у нас есть ампутационная хирургия, несчастные случаи и, в конце концов, — система исправительных учреждений. После чего мы, полагаю, сумеем зафиксировать каждый отдельный факт накопления генетической информации, полученной таким образом из тканей рефлексора, в ближайшем эрарии. А в случае удачи — отследим весь процесс складирования этой информации по мере поступления для органоида необходимого питательного сырья. И наконец…
Это был наиглавнейший пункт его программы научных изысканий, и даже видавший виды боец, закаленный в десятках диспутов и давно получивший иммунитет от всех возможных видов критики в свой адрес, говоря о нем испытывал нешуточное волнение.
В этом Раку видел безошибочность собственной блестящей интуиции и ее знак, данный на высшем нервно-психическом уровне, что она непременно подскажет ему и дальнейшие гениальные ходы в работе с Подопечным.
— Наконец, нам следует приложить все усилия, дабы попытаться добиться от репродуктивного органоида Подопечного рождения какого-либо уникального органоида-номада, в котором стопроцентно прослеживалось бы наличие — и работа, да-да, работа, коллеги! — предложенного нами генетического материала рефлексора.
Под «работой» генетических материалов рефлексоров профессор Раку подразумевал формирование у Подопечного новых, а точнее, принципиально новаторских органоидов.
Причем этим органоидам следовало выполнять те функции, которые были жизненно необходимы теперь уже не только и не столько Плавту, сколько Оптону Раку, светочу генной инженерии, Демиургу и Творцу цивилизации Новых Рефлексоров, каким теперь все чаще видел себя в своих воспаленных, лихорадочных снах вдохновенный профессор.
И помочь ему в этом должен был универсальный донор, открывающий в случае успеха — а в нем безумный профессор не сомневался! — самому Раку блистательные перспективы в плане физиологии вплоть до возможного бессмертия.
Потому что у донора и профессора Оптона Раку была общая генетика как следствие давнего брачного союза, оставившего след лишь в виде хилого и болезненного отпрыска. Девочки по имени Ута. Ребенок пока что содержался на попечении государства в интернат-фактории для сирот с серьезными нарушениями здоровья и отставанием в развитии.
Оставался сущий пустяк — тайно, без шума вывезти ребенка из метрополии «зодчих» и переправить в Союз.

Глава 4. Транслятор

День Сингулярности
Строительный Альянс, Восточный океанический сектор
Система Кэан, планета Отчизна

В отношениях с родственным разумом есть известный плюс: ты всегда можешь хотя бы приблизительно предвидеть его ближайшие шаги. А в критической ситуации — успеть предупредить неотвратимый конфликт.
Увы, для цивилизации рефлексоров существо по имени Плавт был разумом абсолютно непредсказуемым и иррациональным, у которого во главе угла стояло лишь одно — огромное собственное Я.
Всё остальное воспринималось Плавтом либо как нежелательная преграда, требующая немедленного устранения, либо в лучшем случае — досадная помеха, которую некоторое время можно и потерпеть, но в принципе-то — зачем?
В тот роковой час на пороге Сингулярности властям рефлексоров, ученым, военным, может быть, даже Эру, могущему всё остановить одним лишь словом, не хватило даже не времени — понимания того, с чем им отныне придется иметь дело.
Хотя кто как не Эр буквально за два часа до катастрофы предлагал военному и политическому министрам Трех Столиц клятвенно обещать Плавту в самом крайнем случае эвакуировать его хотя бы фрагментарно, с сохранением всех жизненно важных органоидов, в просторных трюмах Т-звездолетов в прекрасные новые миры, которые их непременно ожидают в будущем?!
Военный министр, крайне недовольный самим развитием событий, при котором хозяевам планеты приходится фактически идти на поклон к властелину океана, наотрез отказался предоставить «этой мерзкой серой плесени» целый звездолет.
А министр политических дел, поднаторевший в интригах, предположил, что Плавт либо не поверит обещанию эвакуации, либо согласится лишь притворно. Но в последний момент всё равно попытается взять ситуацию под свой единовластный контроль.
Оба министра не знали другого: жалкие посулы и откровенные подачки вряд ли способны всерьез произвести впечатление на существо, способное в несколько секунд запустить процессы планетарного масштаба.
В те минуты ни одна живая душа не знала кто вообще в принципе способен произвести на Плавта сколько-нибудь существенное впечатление.
Это знал лишь Плавт и потому всеми чаяниями он тянулся к тому единственному существу, что способно было стать если и не посредником в его отношениях с рефлексорами, то во всяком случае транслятором его желаний.

* * *

«О причинах и начале Великой Сингулярности»
(Извлечение из биографии Уты Ю, великой Звезднорожденной Огнеокой Девы-Спасительницы, Говорящей с Хаосом, не вошедшее в канонический текст по соображениям секретности и высших интересов Отчизны. Автор неизвестен)

«Появление феноменальных способностей к трансляции Хаоса (Плавта) у Звезднорожденной Уты Ю следует связывать исключительно с ее биологическим отцом, профессором Оптоном Раку.
Будучи перебежчиком из Строительного Альянса в Союз Аграрных Республик, Раку первым осуществил проведение масштабных опытов по обмену генетическим материалом между представителем расы рефлексоров и Хаосом. В качестве донора и реципиента выступила его биологическая дочь девяти лет, будущая Звезднорожденная Ута Ю.
В частности была предпринята пересадка девочке фрагментов жизненно важных органоидов Хаоса, часть которых была отторгнута ее организмом, другая же часть успешно привилась.
Последняя затем либо ассимилировалась организмом, либо перешла в латентное состояние, либо взаимодействовала и кооперировала с девочкой в форме связей, науке неизвестных и все еще никак не диагностируемых.
Главной задачей тех лет для профессора Раку было налаживание взаимодействий с Хаосом такого рода, чтобы в дальнейшем попытаться кардинально усовершенствовать весь вид рефлексоров как разумных существ. И, в первую очередь, приспособить их к грядущим катастрофическим изменениям климата, которые ожидались в случае похищения Отчизны коричневым карликом из родной системы звезды Кэан.
В рамках предварительной подготовки генных взаимодействий Хаоса со своей дочерью, профессор добился успехов в проведении следующих этапов работ:
— предоставление Хаосу органов и целых тел рефлексоров, почерпнутых из медицинских фондов либо полученных в Управлении Наказаний; не исключается использование и живого материала из числа преступников, приговоренных к последней мере искупления;
— фиксация каждого факта успешного накопления генетической информации, полученной таким образом из тканей рефлексора, в ближайшем аккумулирующем такого рода биоматериалы органоиде Хаоса, т. н. эрарии;
— фиксация производства и дальнейшее изучение полученного от репродуктивного органоида Хаоса новорожденного органоида-номада, в котором безусловно прослеживался бы генетический материал рефлексора.
Есть все основания предполагать, что именно генетический материал, полученный от дочери Оптона Раку и некоторым образом трансформированный Хаосом, дал первичный импульс к формированию у того особых органоидов, известных ныне как „генетические матки“ или ГМ-органоиды. ГМ-органоид полностью окутывает помещенного в его губчатые ткани рефлексора и погружает его в коматозное состояние на длительный срок, вплоть до нескольких месяцев. После чего рефлексор либо выходит из комы уже в качественно новом виде, либо умирает.
Возможность проведения подобных экспериментов над малолетней девочкой нам видится в том, что мать Уты погибла в результате несчастного случая, обстоятельства которого безусловно должны быть изучены вновь, равно как и возможная причастность к трагедии ее бывшего супруга, профессора Раку.
Главные же причины ставшего возможным столь вопиющего насилия над личностью ребенка — документально подтвержденное биологическое отцовство Раку, имеющего родительские права на малолетнюю дочь вплоть до достижения ею половой зрелости, и то исключительное положение, которое занимал профессор в политической и научной иерархии Союза Аграрных Республик.
Доподлинно неизвестно, были ли у Раку реальные основания для уверенности в успехе столь рискованного эксперимента над собственной дочерью. Примечательно, что по сохранившимся свидетельствам его коллег и подчиненных Раку именовал дочь не иначе как „Объект номер один“, практически не называя девочку по имени.
Также нет достоверной информации о том, какие именно трансформации претерпел организм „Объекта номер один“ в ходе эксперимента, однако именно по завершении этого эксперимента профессор Оптон Раку впервые заговорил о формировании принципиального нового органоида в Хаосе и употребил термин „генетическая матка“.
Дальнейшая судьба Звезднорожденной остается неизвестной на протяжении четырех лет. После чего по достижении ею двенадцатилетнего возраста Ута была вновь тайно перевезена на территорию Трех Столиц и помещена в воспитательный дом для сирот высокопоставленных родителей.
Есть веские основания полагать, что еще за год до этого Ута находилась под неусыпным наблюдением генетиков, врачей и лично ее биологического отца.
По всей видимости, никаких экстраординарных качеств ее организм не проявил или они не были зафиксированы — в том числе и по достижении ею половой зрелости. Убедившись в этом, Оптон Раку просто избавился от дочери как от отработанного материала, послужившего лишь катализатором столь необходимых профессору процессов и в результате полностью израсходовавшим свой ресурс.
Справедливости ради стоит отметить, что Раку мог поступить с дочерью и более кардинальным образом, однако сохранил ей жизнь и даже вернул на территорию геополитического противника.
Это говорит о том, что Раку был полностью убежден в абсолютной „стерильности“ дочери с точки зрения ранее помещенных в нее генетических материалов Хаоса и не преминул получить убедительные свидетельства об их полном разложении, выводе из детского организма и отсутствии сколько-нибудь ярко выраженных следов или других остаточных свидетельств их прежнего там пребывания.
Прямым же следствием первичных экспериментов с участием Звезднорожденной Уты Ю стало появление новых качеств у рефлексора как некогда цельного биологического вида. По окончании генетических метаморфоз в полости ГМ-органоида испытуемый рефлексор выходил из комы, являя собой продукт кардинальной генетической перестройки (перепрошивки) всего организма на клеточном уровне. Либо, повторимся, умирал.
Первой из наиболее ярко обозначенных приобретенных свойств его организма оказалась способность долго пребывать в полностью обратимом анабиозе.
Это был великий триумф науки и лично профессора Оптона Раку».

* * *

Впоследствии Эр много раз размышлял над тем, что тогда думал впервые обретший разум Плавт о рефлексорах, кто они были для него.
Этот забавный землянин Кость Я однажды процитировал ему наизусть некий сакральный текст какого-то своего древнего соотечественника, тоже много думавшего, как и Эр…
Мудреца заботило как он сам и его соотечественники выглядят в глазах звездных пришельцев, что по мнению Эра было высочайшим проявлением воспитанности и священного гостеприимства.
Именно эти слова, сказанные ни о чем не подозревающим Кость Я, чрезвычайно подняли реноме землян в глазах Эра, всегда чтившего законы нравственности и уважения к старшим, в том числе и по уровню научно-технического развития.
Кто мы им? Еще незрячие котята?
Или, может быть, собратья по судьбе?
Скажут пусть, ну намекнут хотя бы:
Кто мы им, и кто же мы самим себе?

В таких случаях Эр представлял себя Плавтом — огромным, разлегшимся по всему океанскому дну, не всегда знающим в точности, что творится у него на севере или как дела с пищеварением на востоке.
Он понимал, что его представления об этой колоссальной сущности узки и примитивны, потому что невозможно до конца понять океан. Так же как океан никогда не поймет рефлексора.
Да и кем был для Плавта такой вот Эр, жалкая мошка на горизонте мироздания? Разумная, да, но что в том толку?
В представлениях Эра Плавт был космически далек от картины мира, выстроенной в мозгу всякого рефлексора еще задолго до его рождения, уже в генетике зародыша. Для командора это была огромная и причудливая ипостась рассудочного хищника, располагающего почти неисчерпаемыми возможностями для питания, выживания и эволюции.
При этом Плавт после всех этих экспериментов «аграриев» и «космистов» должен был впитать в себя всю заключенную в подопытных информацию. Значит был неплохо осведомлен обо всем, происходящем сейчас на Отчизне, а может, и ее окрестностях.
Также Плавт, по мысли Эра, был способен к достаточно сложным математическим вычислениям и физическому моделированию таких деяний и шагов, на фоне которых ценность жизни любого отдельно взятого рефлексора им уже просто не осознается.
Но что в действительности приобретает сам Плавт в ходе «перепрошивок» рефлексоров самых разных профессий и уровней знаний, не знал ровным счетом никто. И это неведение беспокоило Эра, а когда Плавт в качестве транслятора избрал именно Уту, командор и вовсе потерял сон.
Существо, для которого вся цивилизация рефлексоров была во многом всего лишь абстрактным понятием, вдруг проявило явный интерес и выказало предпочтение к единственному ее представителю.
Не было Плавту дела и до самой цивилизации разумных, он сам себе был и цивилизация, и хаос одновременно!
В отличие от Уты командор полагал, что и самого сознания у этого колоссального полипа нет и в помине. Для Эра это был невероятных размеров органический компьютер, обладающий громадным, невероятно развитым, но все-таки искусственным интеллектом. Разума в понимании Эра-рефлексора Плавт покуда еще не обрел, но был уже на пути к нему. И если Контакт все-таки состоится, лишь тогда всё, включая и Плавта, встанет на свои места.
А сейчас Эр явственно чувствовал, как на Отчизне вдруг стало тесно. Соседство такого существа для него начало ощущаться буквально во всем. И даже в его привязанности к Уте. Плавт собирался отобрать ее у Эра и в этом уже немало преуспел.
Эр ждал от провидения Знака, не зная как ему поступить, когда он поймет, что в следующий миг потеряет Уту навсегда.

* * *

Когда под посадочными лыжами «Иглы» показались очертания уже знакомой лагуны, Эр приказал пилоту посадить винтокрыл как можно ближе к кромке воды.
Случилось то, чего он и боялся: прибрежные дюны были усеяны толпами зевак. К счастью, это был район дислокации сразу нескольких воинских частей, но никто из здешних солдат не имел опыта в усмирении гражданского населения. Поэтому любопытствующие раз за разом прорывали оцепление и бегом устремлялись к воде, надеясь хоть одним глазком глянуть на темнеющую в воде огромную, аморфную массу. Но — тщетно.
Едва Эр вывел из воздушной машины Уту, в широком, чрезмерно просторном гражданском платье и наброшенной на голову накидке, точно красавицу-рабыню на невольничьем рынке, хранимую от колдовского сглаза, командор взглянул на воду и едва сдержал изумленное восклицание.
Теплой затхлой лагуны больше не было. За последние дни — насмерть перепуганный начальник береговой охраны, больше хозяйственник, нежели военный, доложил, что все было сделано в считаные часы — Плавт углубил дно на высоту трехэтажного дома, и то, что казалось зрителям передней частью монстра, было всего лишь толщей воды, заполненной взвесью ила, темнеющей под серым и безрадостным небом, затянутым свинцовыми тучами, быстро ползущими над океаном.
Военный министр был уже здесь, в окружении своих коллег, высших армейских командиров, а также послов от «аграриев» и «космистов».
Министр нервно морщился, рассеянно поигрывал сложенной в тяжелую кожистую ветвь мезоподой и часто поглядывал в сторону Уты. Внутри Эра возникло и стало неудержимо расти сумасшедшее желание бегом вернуться в «Иглу», поднять ее в воздух и умчаться куда глаза глядят. Лететь, лететь пока хватит горючего. А там — хоть трава не расти!
Шестерка его личных охранников из клана Огненных Братьев способна четверть часа сдерживать перед ревущей стеной пламени любого противника. Тому залогом врожденная редчайшая пирохимия их мезопод — качество, которым обладал и сам Эр, но в гораздо меньшей степени.
Вдобавок командор с изумлением увидел на метровой глубине совсем недалеко от берега массивный стальной цилиндр с иллюминаторами. Это была рубка подводного батискафа, спешно доставленного сюда дирижаблем «аграриев» на правах первооткрывателей Плавта. Эр знал еще со времен их совместной работы с несчастным Аном, что в таких подводных судах «аграрии» размещают свои мини-лаборатории с уникальным оборудованием, предназначенным для контактов с Плавтом.
Зато теперь вокруг бывшей лагуны не ощущалось и следа прежнего ментального фона. Гнетущее настроение было только у Эра, подавляющее же большинство остальных, собравшихся у берега, от военных и правительственных чиновников до зевак и собирателей информации для публичных газет, предвкушало интереснейшее действо или же на худой конец хотя бы подобие циркового аттракциона.
— Он хочет говорить, — прошептала Ута.
— Я понимаю, милая, — ответил Эр. Всё его недавнее желание бежать мигом улетучилось, теперь для него остались лишь Ута и то, что скрывала вода.
Он взял ее за руку.
— Что мы с тобой можем сделать?
Она посмотрела на Эра так, словно он вдруг стал почти прозрачным. И сейчас девушка силилась разглядеть за ним что-то совсем другое, стоящее рядом и доселе сокрытое.
Она медленно отняла руку.
— Мы не можем, — кивнула она. — Я могу. Одна.
Эр смотрел на нее, чувствуя как теперь уже предательский страх начинает овладевать им настолько, что даже его мезопода сморщилась и покрылась мелкими пупырышками, словно от холода.
— Я могу, — повторила Ута.
«Она сама знает, что должна делать, — подумал Эр. — Не думай сейчас о том, что есть. Думай только о том, что будет потом. Иначе не выдержишь этого испытания и разобьешься как стеклянный сосуд. А ведь ты еще не испил его до дна, и не знаешь, что такое — истинная горечь. Она всегда — лекарство, помни об этом. В систему, что открылась сейчас перед тобой, не способен встроиться никто кроме нее. Кроме Уты. Уты…»
Ему показалось, что он окликнул ее вслух. Но она вошла в воду, не оглянувшись. Вошла спокойно и грациозно, несмотря на мешковатые одежды. Как входит купальщица в прохладный и ласковый прибой. Словно не замечая разом повисшей над береговыми холмами мертвой, вязкой тишины.
Глаза девушки были прикрыты, и Эр понял: сейчас она внутренне концентрировалась, как ее учили еще на военной службе.
Сейчас Ута не стояла в лагуне Восточного побережья, не была она и научным сотрудником Университета Трех Столиц. Первый лейтенант Поисковой Службы Ута Ю в эту минуту не слышала даже Плавта.
Она слышала внутри себя два голоса: сначала мягкий, вкрадчивый тон психокорректора на штатном сеансе аутотренинга, в обязательном порядке предписанного Уставом, но слишком далекий и невнятный, чтобы разобрать хоть слово. А затем тихий, хрипловатый баритон инструктора школы десанта в Сегеме, учителя И Пу, лучшего специалиста страны по борьбе с диверсантами.
«Когда ты почувствуешь, что не способна контролировать и даже просто хоть сколько-нибудь влиять на окружающую среду, необходимо сфокусироваться на своей природной сущности, внутренне сгруппироваться и начинать уменьшаться. Уменьшаться до размеров сначала камня — это придаст тебе чувство прочности, затем алмаза — приобретешь грани и, наконец, зернышка — для способности прорасти из вновь приобретенной оболочки твоего существа.»
— Что это даст мне, учитель? Сумею ли я тогда оправдать доверие, оказанное мне такими как ты? — Привычно шепнула Ута, чувствуя уже знакомое ей легкое покалывание в ступнях.
«Состояние камня позволит тебе остаться цельной в предстоящем конфликте и уцелеть — и как сущность, и как цельный организм. Алмаз позволит тебе обрести наилучшую встраиваемость в новую систему. Зернышко позволит тебе прорасти из нее и покинуть, сохранив свою сущность, пусть и в многократно сконцентрированном виде. Вода последующей жизни, даже если это будут всего лишь женские слезы, разбавит все, что ты сознательно сжала в себе, даст ему распуститься вновь и раскрыть свои новые качества, которые ты приобрела, будучи встроенной в чужую, опасную систему, чтобы выжить. Выжить любой ценой — вот твоя задача, Ута Ю. Не думай о том, что будет потом. Думай о том, что есть.»
И она подумала, что сейчас есть лишь двое: она и существо, искавшее ее уже давно. И еще — как ей жаль, что это сейчас не Эр.
В следующий миг толпы зевак зашумели. Послышались крики ужаса. Вода вокруг девушки ощетинилась десятками упругих и одновременно эластичных коммуникационных сосудов, взметнувшихся над Утой точно хлысты.
Наверное, это была форма приглашения, быть может даже предложение помощи от монстра. Но девушка жестом отвела живые хлысты от себя, обернулась к Эру и ободряюще улыбнулась ему.
— Он будет говорить мной, — прошептала она. — Прости, милый. Это уже никому не остановить.
В этот миг Эр понял, что навсегда потерял Уту Ю. А Отчизна в эту минуту еще не понимала, что обрела свою Звезднорожденную, сама этого пока еще не осознавая.
Она долго молчала, а толпа возбужденно гудела. Потом Ута вошла в воду по пояс, и ее лицо на миг исказила гримаса боли. Кулаки Эра непроизвольно сжались.
Потом лицо девушки разгладилось, оно приобрело умиротворенное, покойное выражение. Губы Уты дрогнули, приоткрылись, и она заговорила.
Шелест разочарования пробежал по толпам зрителей. Ута говорила беззвучно, лишь ее губы шевелились. Шевелились медленно — словно непривычные к языку чуждого существа.
Тогда настал черед Плавта слегка подкорректировать процесс. Наиболее тонкая из коммуникативных нитей, показавшаяся Эру легкой ниточкой водорослей, обвила запястье девушки. Что случилось дальше, ни Эр, ни кто другой из сотен военных, чиновников и досужих, сгорающих от любопытства зевак, облепивших прибрежные холмы, увидеть не смог — рука Уты скрылась под водой.
Тишина стала просто оглушительной, от нее закладывало уши…

Губы Уты раскрылись вновь. И тогда раздался Голос.
Голос, который услышали все. Везде и всюду, и не только по берегам Восточного сектора, но и в Трех Столицах, далеко на экваторе, в глинистых растрескавшихся пустынях-такырах юго-восточных пустошей, на западных отрогах Великих Гор и в северных лесах Страны Факторий.
— СЛУШАЙТЕ МЕНЯ, СУЩЕСТВА, — устами девушки произнес Плавт.
Большинству собравшихся вдоль берегов лагуны показалось, что с ними заговорил гром. Но слова подводного глобального существа были вполне понятны, речь членораздельна, а смысл сказанного ясен, но пока что не понят.
— ЭТО МЕСТО УМРЕТ.
— ЧАСТЬ ВАС УЛЕТИТ.
— ВЫ ПРОДОЛЖИТЕСЬ.
— А Я ОСТАНУСЬ.
— ВЕСЬ ОСТАНУСЬ ЗДЕСЬ И СГОРЮ.
— ЭТО НЕПРАВИЛЬНО.
— Я НЕ ХОЧУ.
Вслед за тем вода в лагуне вспенилась гигантскими пузырями, точно вскипела.
Когда же пена опала, поверхность воды была пуста. Ута Ю исчезла.

Глава 5. Сингулярность

Сингулярность
Повсеместно
Система Кэан, планета Отчизна

Поскольку в течение целых пяти минут после того, как Плавт обрел голос, он не услышал от двуногих общественных муравьев ни одного предложения как же спастись именно ему, Плавту, он начал спасаться сам.
И поскольку он занимал целую планету, то и его действия были направлены на спасение планеты.
Стратегия его действий была наилучшей из всех, когда-либо предлагавшихся «зодчими», «аграриями» или «космистами». При одном, но весьма существенном «но»: Плавт Сапиенс собирался уберечь Отчизну от гибели в кипящих недрах Кэана, но лишь для себя одного. Все остальные обитатели планеты были лишь дополнительным фактором, который можно было учитывать, а можно было сбросить со счетов.
Первой жертвой по иронии судьбы стал тот самый батискаф «аграриев», который должен был первым наладить аудиовизуальный контакт с обновленным Плавтом. Вслед за батискафом погибли и остальные суда-лаборатории, стянутые в акваторию Восточного сектора.
Перед научными экспертами и исследователями, как мухи на мед слетевшимися в район предполагаемого контакта, стояла задача застолбить за собой приоритет в общении с подопечным на новом коммуникативном уровне. В известной степени им это удалось: всех утонувших Плавт немедленно сожрал, частично восполнив энергопотери последних дней, прошедших в напряженных размышлениях и выборе оптимальной траектории для Отчизны.
Сегодня Плавт сделал выбор. Спасение все еще возможно. Необходимо лишь слегка изменить параметры орбиты. И тогда он улетит, а с ним — и все остальные уцелевшие существа.

* * *

В день, когда Плавт обрел наконец не только разум, но и стал Субъектом, стал Голосом, он создал новую точку отсчета в истории Отчизны.
Начиная с нее, глобальные события на планете становились настолько сложными, многогранными и, главное, стремительными, что оказались недоступны пониманию большинства жителей Отчизны.
И коль скоро Сингулярность для рефлексоров выглядела прежде всего как череда катастроф и катаклизмов, ведущих к массовой гибели соотечественников, они проклинали и Сингулярность, и Плавта.
Что же произошло?
Ута Ю — ее знания, ее мысли, ее ум, вся ее личность — стала последней крупицей, которой недоставало Плавту, чтобы самому стать Личностью, стать Субъектом.
А субъект это воля, это цели, это готовность действовать во имя их достижения.
Сеть из тысяч, десятков тысяч церебр, опутывающая всю Отчизну по дну мирового океана, была одним из мощнейших вычислительных комплексов планеты.
Плавт сам по себе, занимая миллионы квадратных километров и располагая доступом к геотермальным источникам и к чудовищной кинетической энергии движения океанических водных масс, был тяжелейшим и наиболее энерговооруженным механизмом планеты.
Плавт уже давно обладал информацией о приближении Карлика-Убийцы. Но теперь Субъект Плавт начал действовать во имя спасения планеты, не теряя даром ни минуты.
Плавт начал изменять орбиту Отчизны.
Это и была Сингулярность.
А позднее Эрой Сингулярности или просто Сингулярностью начали называть и всю последующую эпоху в истории Отчизны.
Первый день Сингулярности для множества рефлексоров стал последним в их жизни.
Огромные волны, на Земле именуемые «цунами», за два часа с небольшим смели прибрежные населенные пункты, дороги, постройки. Не устояли даже противодесантные укрепрайоны, в свое время выдержавшие бомбардировки разномастных флотов некогда враждовавших сверхдержав.
Число жертв исчислялось сначала сотнями, потом тысячами, а к концу первого дня Сингулярности счет пошел уже на многие десятки тысяч погибших.
Взбесившийся океан потряс сушу, и та отозвалась целой серией землетрясений силою в десять баллов, потоками раскаленной лавы из множества жерл разбуженных вулканов.
На леса и поля обрушились ураганные ветры и невиданной силы ливни, срывая крыши с домов, сметая посевы, ломая деревья и круша линии энергопередач.
Прошел второй день, начался третий, а вода всё падала из черных разгневанных небес. Стали выходить из берегов реки, ломая плотины, круша дамбы, затопляя города, наполненные смогом горящих лесов.
На четвертые сутки взорвалась первая атомная электростанция…
И хотя рефлексоры в отличие от землян не столь подвержены радиации, которая для них скорее благотворна, нежели смертоносна, потеря вырабатывающих энергию мощностей была тревожным звонком для всей цивилизации.
Сейсмологи в отчаянии прятали лица в мезоподах, спешно организовывали нервные, лихорадочные конференции и бесконечные консультации с правительственными чиновниками. Но все их усилия походили на бесполезные консилиумы врачей, прекрасно понимающих истоки внезапно свалившейся на них пандемии, однако не знающих ни единого способа лечения столь массового и смертоносного недуга.
Замерла техника, остановились сотни служб и прервались миллионы километров коммуникаций. Жители вынуждены были прибегнуть к законсервированным со времен войны ветрякам и домашним генераторам.
Несмотря на внешнюю хаотичность действий, Плавт двигался к намеченной цели кратчайшим путем.
Во-первых, используя свое глобальное тело в качестве первичного источника механических колебаний, он направил огромные массы воды навстречу направлению вращения планеты.
И, во-вторых, стремительно переместив в толще мирового океана порядка двух третей всей своей зоодермы в северное полушарие, Плавт тем самым качнул ось вращения Отчизны.
Плавт стремился любыми способами изменить орбиту планеты. Сбить ее с привычного маршрута настолько, чтобы при прохождении коричневого карлика в опасной близости Отчизна не обрушилась в огненную геенну собственной звезды.
Но добиться такой ситуации, при которой карлик пройдет мимо, а Отчизна останется обращаться вокруг Кэана, Плавт не мог. Он мог лишь изменить стартовые условия для системы «Отчизна — Карлик» таким образом, чтобы планета, сойдя с орбиты, вместо падения в недра родного светила отправилась в межзвездное путешествие.
Отныне Отчизне суждено было улететь в никуда, в межзвездное пространство, став космическим скитальцем, планетой-сиротой.
Однако, будучи существом глобальным, Плавт уже в день Сингулярности мыслил на тысячелетия вперед.
Во-первых, его заранее беспокоил климат планеты-сироты. Ведь в межзвездном пространстве планета постепенно остынет, ее океаны замерзнут и вместе с ними замерзнет Плавт!
И, во-вторых, Плавту хотелось, чтобы Отчизна поскорее достигла другой подходящей звездной системы, а достигнув ее — не просто пролетела мимо, а, частично сбросив скорость, оказалась на удобной эллиптической орбите. Тогда ледяной панцирь растает и ситуация в целом вернется к полной благодати.
И если с температурой донных слоев океана Плавт еще мог частично совладать, постепенно вскрывая неприкосновенные запасы горячих планетных недр, то над небом, подобно драматическому герою шекспировских трагедий, Плавт был не властен.
Между небом и морем — земля. И Плавт с удвоенной энергией принялся за литосферу Отчизны.
Почему бы не облегчить планету, решил он. Сбросить часть тверди, а в перспективе — и замерзшей океанской воды в космос?
Это сулило двойную выгоду. Не только ускоряло изменение орбиты Отчизны, но и обещало формирование из остатков грунта кольца… Или даже нескольких колец… Которые в конечном итоге могли бы послужить и решению второй задачи: торможению планеты на подходе к соседней звезде!
Оставалось выбрать способ действия. Перепробовав несколько вариантов, уже привычно почерпнув технологические знания в информационных органоидах, наполненных опытом сотен и тысяч рефлексоров во время их «перепрошивки» в соответствующих трасмутационных полостях, Плавт избрал вариант гигантских пушек с комбинированным методом разгона массы…

Часть пятая. Бегство

Глава 1. Титаны Порядка

Май, 2614 год
Периметр Рубрука
Планета Беллона, система Вольф 359

Я огляделся. Насколько позволял обзор из кабины грузовика, я видел, что площадка перед нашей машиной продолжается аллеей — широкой и пока еще ухоженной. Аллея эта явно вела к выезду из базы. Но, увы, ее стремительно заволакивало плотным дымом — на скорости уж точно не прорвешься, можно сослепу так врезаться…
Единственное, что нас пока оберегало от настоящих проблем — странная неприязнь органоидов-«слизняков» к нашему инопланетянину. Неприязнь была столь сильна, что они наотрез отказывались идти на сближение с приютившим нас грузовиком. Но перед ревущим пламенем ни у кого нет привилегий — даже у того, кто обладает собственным, вживленным огнеметом, данным ему самой природой.
— Похоже, к воротам нам уже не прорваться, — заключил Федор. — А позади — фараоны. По мне, лучше уж в естественный огонь, чем в тюремное полымя.
— Мальчики, ну сделайте хоть что-нибудь, — жалостливо протянула Тайна.
Инопланетянин же сохранял олимпийское спокойствие. Похоже, он полагал, что отпугиванием слизняков его миссия по спасению нашей незадачливой компании полностью исчерпывается.
— Если бежать под дождем, намокнешь меньше, — убежденно заверил всех я. — Думаю, с огнем примерно так же.
— Проверим, — кивнул Смагин.
Покоряясь ему, армейский грузовик взревел аки раненый лев, выполз из ставшего теперь весьма ненадежным убежища, прокатился вперед… А затем… Решительно повернул направо и помчался назад, вглубь базы. Прямо в лапы подполковника Курамшина!
— Ты сбрендил?! — В ужасе заорал я, впиваясь обеими пятернями в водительское плечо. Точно горный орел, хищно когтящий хрупкого ягненка. — Куда попер?!
К моему изумлению плечо Федора показалось мне сделанным натурально из железа. Я чуть пальцы не сломал!
Тайна пискнула и съежилась. Инопланетянин же с интересом взирал на наши разногласия двумя глазами. Третьим он внимательно изучал обстановку за окном по его сторону кабины. Там так же дымило и клубилось, как и везде.
В следующее мгновение грузовик вздрогнул.
— Похоже, попадание в кузов, — хладнокровно пробормотал Смагин. — По касательной. Свои, значит, бьют.
— Кой черт «свои»! — Взревел я. — Нам теперь все чужие!
— И тем не менее, — учтиво ответил наш водитель, после чего от души газанул.
Движение есть признак жизни, и не исключено, что белковой. А это всегда сулит в перспективе плотный обед. Очевидно, именно этим руководствовался один из слизняков, всадив в задний мост нашей машины изрядный заряд пирофора.
Многострадальный грузовик зашипел гигантским рассерженным котом и моментально осел на свое стальное седалище — от задних пар колес у него остались разве что ошметки армированной резины, столь силен был жар.
К счастью, занесло на не сильно, а аварийная блокировка движения сработала как положено. Так что, получив в физиономию по надувной подушке безопасности, мы отделались тем самым пресловутым легким испугом.
Не сговариваясь, мы горохом высыпали из кабины. «Король» тут же оказался впереди всех.
Неуловимое движение мезоподы — и ближайший к нам слизняк, очевидно и подбивший машину — вспыхнул в самом своем основании, там, где у него располагалась толстенная подошва.
Затем Эр резко повернулся — и ослепительно белая струя огня поджарила второго иглокожего слизня, еще не довершившего метаморфозы из состояния круглого «ежа», а потому напоминавшего чудовищных размеров прокисший, раздувшийся блин.
И опять Эр обрушил огонь на самое основание слизняка, явно выцеливая там какой-то жизненно важный орган! Хотя, казалось бы, какой резон? Этот прокисший чудовищный оладушек, отведав порцию огня, и без того опрокинулся набок и застыл, слабо вздрагивая всей своей ноздреватой, пористой и колючей массой.
Судя по тому как легко подстрелил органоида «король», мне показалось, что его химический огнемет обладает достаточной мощностью, чтобы сжечь за раз и парочку слизней.
Однако командор Эр даже после второго удачного попадания не выказал особого восторга. Он лишь осторожно, но твердо отодвинул Федора с Тайной под защиту широкого крыла кабины. Вот красавчик, настоящий военный!
— Все назад!
Рослый осназовец вырос пред нами как выходец из игровой преисподней моей любимой виртуальной стрелялки «Против кармы не попрешь!» — внезапно, бесшумно и с ручным автоматическим гранатометом.
В отличие от корректного инопланетянина верзила решительно оттолкнул меня могучим плечом, так что я от неожиданности едва не упал.
Не знаю что бы случилось, доберись боец до «короля», но в этот миг на дорогу выкатились еще несколько ежей-слизней. Осназовец немедля занялся ими, нервно ловя на мушку ближайшего монстра, а мы смогли хотя бы на секунду перевести дух.

Каждый из нас, кроме, может быть, «короля», сейчас испытал облегчение.
За минувшие полчаса ситуация кардинально поменялась. Наши тюремщики временно стали спасителями, а в суматохе, что царила сейчас на базе, наши шансы незаметно улизнуть возрастали многократно.
И коль скоро человеку всегда мало и хочется большего, а мы сейчас находились все-таки в расположении военной базы, а не детской игровой площадки, можно было попытаться раздобыть транспорт, более-менее соответствующий нашим планам.
Планы были незамысловаты: оказаться как можно дальше от Периметра Рубрука, исчадий Плавта, ретивых осназовцев и длиннорукого во всех отношениях подполковника Курамшина.
Оглядев друзей, я отчетливо увидел в их глазах то же желание. Лицо же инопланетянина было как всегда холодно и непроницаемо даже для моей остро заточенной репортерской эмпатии.
Впрочем, судя по цвету его мезоподы, «король» сейчас в очередной раз перезаряжал свой чудо-огнемет. А этот бурный физиологический процесс, как я уже заметил, поглощал и все силы, и всё внимание инопланетянина — так что у него временно как бы отключались все социальные и интеллектуальные компоненты личности.
В следующий миг мои раздумья прервал громкий натужный хрип. Я выглянул из-за грузовика и похолодел.
Один из тройки органоидов, с которыми вступил в бой ретивый осназовец, был разорван на куски прямым попаданием из гранатомета.
Второму осколками перебило коммуникационную нить, и он сейчас топтался на месте, покачивая ее обрывком как удилищем — безмозглая тварь, полностью лишенная ориентации в пространстве.
Однако третий, улучив момент, подобрался к осназовцу совсем близко — по его нечеловеческим понятиям.
Никто из нас, включая и злополучного бойца, еще не знал, что в ближнем бою этот слизень проявит все самые худшие свойства большой и тяжелой твари, особенно если ему противостоит относительно легко экипированный солдат взвода охраны.
Где-то во внутренней полости органоида на такой случай таился смертоносный полутораметровый шип. Подобравшись к бойцу поближе, слизень молниеносным ударом шипа пронзил осназовца насквозь, и сейчас я не мог оторвать глаз от кровавой пузырящейся пены вокруг зазубренного наконечника дьявольской рапиры, выглядывающей между лопаток.
Губы умирающего шевелились, точно он силился что-то сказать. Но слизень резким рывком выдернул шип, и тело осназовца разом обмякло, осело в лужу подтаявшего снега вокруг чадившего заднего колеса. Тайна вскрикнула и закрыла рот ладонью.
Свое оружие слизняк укрыл в морщинистых складках передней части тела, и это было последнее, что я узнал о его дьявольской физиологии.
Командор (быстро же перезарядился!) тремя струями из своего биологического огнемета разорвал убийцу осназовца на куски. На этот раз «король» не пытался поразить у слизняка жизненно важные части тела, а просто дал волю чувствам.
— Надо уходить, — почти беззвучно проговорил Федор. Каждый из нас сейчас подумал о том же.
И мы, пригибаясь, выскочили из-за присевшего на задний мост грузовика и побежали обратно, откуда совсем недавно выехали с таким комфортом.
Где-то там, сквозь дымную завесу, должны были двигаться навстречу нам оперативники Глобального Агентства Безопасности. Ведь не померещился же мне давешний солдат в доспехах экзоскелета!

Оперативники ГАБ под командованием старшего лейтенанта Быховского, временно находящиеся в подчинении майора Илютина, менее всего ожидали нападения на Периметр Рубрука неведомых тварей. Этим утром оперативники должны были улететь: работа сделана, трое гражданских и «мутант» — так проходил в обязательной для подобных случаев сопроводиловке «ледяной король» — переданы командиру взвода охраны капитану Пучкову с рук на руки.
Немного смущало обличье «мутанта», однако осназовцам на службе довелось повидать уже немало странного, и фенотипика странного существа — вопрос не их компетенции, а всяких там экспертов и прочих штабных бездельников.
Появление органоидов Плавта перед Периметром Рубрука стоило командиру взвода старлею Быховскому минутного замешательства, но и только. Тем более что сразу после команды «Боевая тревога!» им были получены вполне четкие указания от майора Илютина.
Проблема была лишь в том, что майор Илютин больше на связь не вышел…
Как бы там ни было, первичную диспозицию, выданную майором, бойцы выполнили четко: основные силы взвода были отправлены на охрану космодрома, далее — на защиту комендатуры и подполковника Курамшина (который, увы, был ранен и руководить боем не мог) — и, наконец, на поддержку охраны.
Выполняя последнюю задачу, оперативники заняли позиции в двухэтажном гостиничном корпусе, контролируя огнем прилегающую казарменную территорию. После чего выслали на разведку сержанта Меньшикова, одного из пятерых операторов тяжелых экзоскелетов — своего рода «ходячих танков», сметающих всё на своем пути из многоствольных пулеметов.
Полученные от Меньшикова данные свидетельствовали о том, что сложились предпосылки для проведения контратаки. Поэтому осназ покинул гостиничный корпус и двинулся следом за разведчиком, расстреливая всё, что двигалось, и попутно собирая информацию. Благо ее на базе, охваченной пламенем пожаров после бомбардировки пирофорами, было предостаточно.
Связь со взводом охраны была, но в эфир активно лезли помехи. Из слов капитана Пучкова Быховский разобрал лишь каждое третье, но обстановку уяснил.
Передал капитану маршрут движения подкрепления — от гостиничной казармы по кратчайшей к зданию комендатуры базы. И двинул своих людей вперед.
К сожалению, оба станковых плазмомета пришлось оставить в охране космодрома вместе с расчетами — слишком уж тяжелые. Была идея погрузить один из них на космодромный заправщик, который использовать в качестве машины огневой поддержки пехоты. Но быстро и надежно закрепить три центнера плазмомета в боевом положении на заправщике подручными средствами не удалось. И это несмотря на то, что каждый механизированный боевой скафандр бойца плазмометного расчета имел грузоподъемность как раз порядка трех центнеров, то есть проблем с погрузкой орудия на транспорт не было.
От идеи не отказались — расчет плазмомета и один легкораненый боец остались с приказом колдовать вплоть до полного удовлетворения.
Но выдвигаться подкреплению пришлось самостоятельно, без машины огневой поддержки пехоты.
В общей сложности пошли шестеро бойцов, вооруженных автоматами и гранатометами. А из гостиничной казармы уже выходили четверо железных богатырей в скафандрах-экзоскелетах.
Самостоятельно облачиться в нормативно короткий срок — одна из главных задач, постоянно отрабатываемая каждым экзооператором, — однако ситуация требовала как можно быстрее выдвинуть разведчика на передний край боевых действий. Поэтому первого бойца — Меньшикова — снарядили совместно, и теперь, судя по трескучему кашлю его плазмомета, он уже вел разведку боем.
Теперь подкрепление быстро нагоняли остальные оперативники в экзоскафандрах.
Четверо таких бойцов в бою представляли собой страшную силу. Каждый из них был практически неуязвим для пуль и открытого огня, выступая при этом как мобильная самоходная платформа для турели многоствольного пулемета. Действуя же совместно, четверка таких бойцов способна была проломить любую оборону или остановить наступление даже адского воинства из самого пекла!

Сколько себя помню, всегда удивлялся, чего ради у всех воинских частей в любом краю Галактики такая огромная площадь.
Казалось бы, что нужно военному? Столовая — святое дело, плац для неизбежной шагистики молодого пополнения, полоса препятствий, казармы, штаб или комендатура в зависимости от статуса части плюс какой-нибудь административный корпус и культурно-спортивный комплекс с гимнастическим и кинозалом, да еще библиотека для неизменных штабелей уставов гарнизонно-караульной службы — куда же без них, да еще на других-то планетах!
А тут? Тут, на этой злополучной базе, можно было олимпиаду проводить по легкой атлетике с отягчающими обстоятельствами вроде дыма, огня и поминутных взрывов. И ведь мы еще не добрались до самого космодрома!
Мысленно я вознес хвалу Бирману, этому кладезю самых неожиданных и зачастую сугубо конфиденциальных сведений о Беллоне. Еще на «Казарке» он достаточно подробно описал мне взаимное расположение основных зон Периметра Рубрука. Как в воду глядел — словно знал, что в самом ближайшем времени нам придется не только сидеть там взаперти, но и бегать как угорелым!
Я не знал тогда, что весь юго-восточный угол Периметра Рубрука, словесно описанный Бирманом как «Эллинги какие-то, за глухим четырехметровым забором», является гигантским складским комплексом. Собственно «эллинги какие-то» эксплуатируются преимущественно Геостроем и содержат различные расходные материалы для отработки терраформирующих технологий.
А вот под ними расположено самое главное: подземные мобилизационные склады Госрезерва. Да-да, те самые, на случай войны. Сравнительно с аналогичными складами на Земле или на Ружене здешние — весьма скромные. Но и всё равно — на складах этих чего только нет: консервы, крупы, сухари, свиные туши, говяжьи туши, шоколад, питьевая вода, палатки, складные жилые контейнеры, печки, унты, комбинезоны, дыхательные аппараты. Решительно всё необходимое для того, чтобы обеспечить быт и службу двух батальонов космодромного обслуживания! Мобплан предусматривал базирование на Периметр Рубрука истребительного полка противокосмической обороны и четырех фрегатов, чтобы их нормально обслуживать нужно более тысячи человек, а эту тысячу надо как-то расселить и кормить.
Почему это важно — станет ясно из дальнейшего изложения. Ну а в ту минуту, напомню, мы искали транспорт. Желательно — воздушно-космический. А значит путь наш лежал на космодром.
Почему-то мы почти не встретили по дороге, усеянной дымящимися тушами слизней, ни одного бойца из охраны базы. Почти — потому что было еще одно тело, и его вид заставил всю нашу дружную компанию прибавить ходу.
На заснеженной аллее, темной от сажи, лежал осназовец с вывернутыми под неестественным углом ногами. У несчастного не было головы и правой руки. На их месте ужасающе темнели две лужи крови, густой как кисель.
А рядом здоровенный дымящийся слизняк с обрывком коммуникационной нити отплясывал уже знакомый нам танец: шаг вперед — два назад, полуоборот. Причем всё это он проделывал, перевернувшись на спину, отчего смахивал на здоровенную диковинную черепаху, только с толстой мозолистой подошвой вместо панциря.
— Тысяча чертей, — проскрипел Эр, уже привычно совсем не изменившись в лице и обнаруживая знание старинных земных ругательств.
Затем «король» выпустил тонкую спицу огня, которой аккуратно разрезал слизняку подошву.
К счастью, там не было внутренностей, потому что дополнительную порцию визуального ужаса после вида обезглавленного бойца мой желудок уж точно не выдержал бы. В брюшной полости у этого слизняка вообще ничего не было кроме пористой органической массы, напоминавшей срез дырявого от червей земного гриба-сыроежки.
— Тысяча чертей, — повторил «король».
И указал на дымящуюся дыру в брюхе монстра. Оттуда медленно выползало нечто, похожее на ножницы с зазубринами — и чем дальше, тем крупнее. На одном из зубьев этих «ножниц» я увидел темно-бурый обрывок какой-то материи.
Рядом кашлянул Смагин и одновременно с ним ойкнула Тайна. Я сообразил: то был клок обмундирования мертвого осназовца.
— Опасно, — произнес инопланетянин, указывая на «ножницы».
И только теперь я понял, что вижу перед собой. Это был фаг — орган, при помощи которого слизнем осуществляется собственно питание. Боевая клешня вроде давешнего шипа, которым эти слизняки, оказывается, способны запросто оторвать человеку голову.
Или руку.
Я непроизвольно шагнул назад.
— Сокращение особых мышц, — констатировал Смагин, внимательно разглядывая тушу слизняка. — Вроде сфинктеров. А теперь он сдох. Вот и расслабился.
После этого исчерпывающего объяснения мы, не сговариваясь, двинулись дальше, стараясь держаться потеснее и зорко оглядывая высящиеся по обе стороны аллеи сугробы, наваленные с армейским педантизмом: однообразная высота, равные интервалы.
Казалось, сейчас из-за этого снежного вала, как хоккеист, удаленный за нарушение правил, выпрыгнет какой-нибудь слизняк и начнет махать направо и налево своим фагом.
Но вместо этого впереди нас поджидал Снежный Король. Не инопланетный, а наш, из вполне земного осназа.
— Сбежали? — Усмехнулся боец, вроде как даже одобряя наш побег.
В принципе, сейчас ему должно быть всё равно: давешнюю свою задачу захватить нас они выполнили, передали по команде местному начальству — и точка. Поступит новый приказ — тогда стреножат нас снова, а пока должны защищать как сугубо гражданских лиц.
— Интересный парень, — кивнул на «короля» осназовец, внимательно оглядывая Эра с ног до головы.
— Мутант, — развел руками я, в смысле — что с такого возьмешь, убогого.
— Это ты стрелял? — Поинтересовался великан.
Ответом ему было наше дружное, но маловразумительное мычание. А инопланетянин медленно кивнул.
— Интересный парень, — вновь повторил пулеметчик и в его голосе отчетливо проявились нотки грубоватого, добродушного уважения.
— Нормальный, — пожал плечами Федор — и быстро обернулся на вязкие, хлюпающие звуки, раздавшиеся позади.
Пара слизней, очевидно, наиболее быстроходных из своей братии, уверенно приближалась к нам. Один был покрупнее, другой помельче, и оба на ходу разматывали коммуникационные нити, уходящие куда-то вдаль.
Эр издал тихое, птичье восклицание, одновременно указывая осназовцу на слизняка поменьше. Однако экзооператор покачал головой.
— Побереги здоровье, парень, — басовито хохотнул он, точь-в-точь молодой Илюша Муромец. — Они мои.
Осназовец легко вскинул массивную правую конечность и выстрелил из какого-то странного короткоствольного гибрида пушки и гранатомета.
Раздался тот же самый звук, точно огромными тупыми ножницами совсем рядом со мной разрезали небо.
Попадание было точным: более крупный слизняк тотчас завалился набок и осел как огромный кожаный бурдюк, из которого с шумом выпустили воздух. В следующий миг он уже горел чадящим пламенем, поминутно вздрагивая и вновь опадая. При этом тварь быстро уменьшалась в размерах, усыхала.
Координация действий у этого экзовеликана была отменная! Почти одновременно с выстрелом из штурмового плазмомета — как впоследствии назвал и объяснил мне эту штуку Федор, знающий абсолютно всё на свете — десантник выпалил из многоствольного пулемета, размещенного на турели, смонтированной под его левой рукой на боку бронескафандра.
Интенсивность пулевого потока из многоствола была так высока, что слизня разорвало на кусочки, превратив в огромную лужу отвратительного вида помоев. Да и запашок был еще тот.
Впрочем, к отвратительному во всем многообразии виду Plautus variosus за этот безумный час в Периметре Рубрука я уже как-то привык. Поистине, правы были древние, говоря, что на свете ничто не источает таких божественных ароматов, как труп поверженного врага!
Заметив мою кривую усмешку, боец переступил на своих квадратных, широко расставленных ногах, и одобрительно поднял большой палец бронеперчатки, усеянной датчиками и кнопками добавочного управления.
— Здорово вы их! — Восхитилась Тайна. — А мы до вас тут еще ни одной живой души не встретили.
И тут же горестно шмыгнула носиком, поняв, что ее фраза насчет живых душ прозвучала слишком уж буквально.
— Охрана ведет бой в опорных пунктах, — ответил осназовец.
И, прочитав в лице Тайны напряженное непонимание, он пояснил:
— Уцелевшие сейчас забаррикадировались в зданиях. Этим штукам, — оператор кивнул на две неподвижные дымящиеся туши, — затруднительно проникать внутрь строений. То есть они, конечно, могут…
Боец сделал рыбообразное движение ладонью, показывая как именно они могут.
— В общем, если бы не взвод охраны, эти бурдюки затопили бы тут все. А так просочились лишь единицы.
Но десантник оценивал обстановку чересчур оптимистично. Из-за сугробов по правой стороне аллеи стремительно выкатился десяток «ежей».
— Все назад! — Приказал осназовец, устанавливая прицел плазмомета. — Сейчас подойдут наши, бегите к ним навстречу. Будете в безопасности.
Он выстрелил, едва договорил последнее слово.
Сгусток раскаленной плазмы ударил в переднего «ежа». Выбив из него фонтан зеленых брызг и бурых, мокрых ошметков, заряд остановил органоида. Затем игольчатое тело покрылось сетью сочащихся кипящей слизью трещин и лопнуло!
Повторять дважды нам не требовалось.
Мы со всех ног кинулись прочь. Но на первом же перекрестке, не сговариваясь, свернули.
Это направление вело к космодрому. Каждый из нас в глубине души надеялся, что из-за неожиданной атаки слизняков оттуда сейчас снята вся охрана и переброшена на подмогу осназу в эпицентр боя.
Даже если нам не удастся отыскать сколько-нибудь годный космический транспорт, необходимо было воспользоваться представившейся оказией и выбираться из Периметра Рубрука любыми путями — хоть на мобиле, хоть на багги. Рано или поздно нас хватятся, и малый выигрыш времени может сослужить нам большую службу.
О том, что мы будем делать дальше в случае неудачи с космотранспортом, одни, в ледяных пустынях Беллоны, без провианта и полноценной экипировки, в ту минуту думать не хотелось.

Когда критическую ситуацию берет в свои руки русский космический осназ, к сожалению, не так-то легко просочиться у него между пальцев.
Наша четверка радовалась свободе и относительной независимости лишь пару минут. А уже на третью минуту перед нами вырос дюжий осназовец и преградил нам путь.
— Далеко следуем?
— К вам.
— Уже.
— Слава Богу.
— Согласен.
После этого исчерпывающего диалога, сделавшего бы честь романам Дюма, писанным в пору построчной оплаты текстов великого романиста, мы предстали пред светлыми очами старлея Быховского.
Тот откинул броневое забрало шлема, хмуро оглядел нас… Поморщился как от зубной боли… Ни разу, мужлан, не зацепился взглядом за раскрасневшееся личико Тайны, на которую адреналин всегда действовал просто чудо как хорошо, и сухо уточнил:
— Кто отпустил?
Мы дружно подавились возмущением. А Федор придал своему лицу официальное выражение и сдержанно заметил:
— Помирать-то не охота.
Старлей Быховский покивал с самым сокрушенным видом, точно сама мысль о том, что кому-то неохота помирать без приказа, была ему отвратительна…
Кто знает, куда зашел бы наш разговор, но в этот момент на космодроме начались такие события, что только держись!
Быховского кто-то вызвал по рации. Он тут же отвернулся от нас и принялся чеканить:
— Здесь… Принял… Понял… — Пауза подлиннее. — Дадим целеуказание, конечно… У меня другой канал… Да, до связи. — Пауза. — Здесь «Папа-один»… Что?! Конечно, без моей команды! Сразу открывать! При появлении в поле зрения!
Из низких, снежных облаков с ревом вывалился флуггер. Я в них не очень хорошо разбираюсь, но это явно был какой-то военный транспортник.
Машина, подрабатывая дюзами на днище, быстро снизилась и зависла, покачиваясь, метрах в тридцати над бетонным полем.
Затем флуггер покрутился туда-сюда и наконец стабилизировался, развернувшись кормой в сторону гарнизонного городка.
Внезапно откинулась кормовая аппарель и мы увидели, что оттуда, из глубины транспортного отсека, в мир уставились одно… два… три жерла!
— А вот и кавалерия, — тихо сказала Тайна.
— Артиллерия, — поправил ее Смагин.
— А разве не говорят «А вот и кавалерия»?
Быховский снова повернулся к нам и заключил:
— Короче, до особых распоряжений пока что поступаете в наше… хм… распоряжение.
Фраза ему и самому не понравилась. Он хотел сказать что-то еще, но…
Мир взорвался.
Ударили одновременно два станковых плазмомета. Им подыграли три многоствольных станковых пулемета, бьющих с борта флуггера.
На фоне такого ревущего квинтета все прочие стволы — автоматы, ручные пулеметы — я уже просто не слышал.
Вся эта мощь обрушилась на группу зданий в общем-то совсем близко от нас — метрах в ста.
Я подумал, что какая бы орда слизняков ни была замечена зоркими осназовцами, ее сейчас размажет по земле тонким слоем.
Не тут-то было!
Невидимый противник ответил.
Сперва в воздухе взорвались, рассыпая фонтаны инея, фригидофоры.
Затем из-за серебрящейся завесы вынырнули темные сгустки пирофоров.
Все они летели в сторону флуггера, но взорвались с сильными недолетами. Однако, воспользовавшись прикрытием облака инея, на бетонное поле космодрома выкатились четыре «ежа». Они молниеносно развернулись в слизняков и, как-то по-особенному, упруго спружинив, выплюнули вверх боевые органоиды.
Слизняков уже рвали в клочья пули, сжигала плазма, но пирофоры подлетели невероятно высоко, метров на двадцать пять, и взорвались прямо под зависшим флуггером.
Машину окатило волнами огня и крутануло.
Из-за этого резкого пируэта пули, сыплющиеся из многочисленных раскаленных стволов, разлетелись веером…
Одна из них щелкнула по боевому скафандру лейтенанта Быховского!
А еще пяток просвистели у нас над головами!
Довершая картину, где-то по левую руку от нас бабахнула цистерна с топливом.
Мы, само собой, попадали в снег.
Быховский, которого от пули спасла броня, лишь покачнулся как пьяный и поглядел на нас с изумлением. Дескать, «чего вы?..»
— Флуггер! — Крикнула Тайна.
Да-а, флуггеру нездоровилось… Еще пару секунд назад он казался абсолютным хозяином положения, но теперь из него валил дым, он неуправляемо крутился, а главное — его несло в нашу сторону!
Тут, кажется, до Быховского дошло, что он-то закован в несокрушимую, жаропрочную броню. А вот нас, лишенцев этаких, может отправить на тот свет любой крошечный осколок.
Лейтенант явно попытался подобрать какие-то нужные слова…
Но куда там! Ведь в то время как вокруг горит столько собственности Глобального Агентства Безопасности… Быховский просто сплюнул на снег, точно избавляясь от неприятного послевкусия, захлопнул бронестекло скафандра и скомандовал:
— Кругом. Сто пятьдесят метров вперед. Начать движение.
И мы, высунув языки, начали движение, но теперь уже — в обратную сторону, туда, откуда только что прибежали.
Поистине, то был совершенно безумный день. А ведь он только начинался!

* * *

Майор госбезопасности А. М. Илютин 
В составе седьмого звена, которое я взял с собой для поисков «группы Бекетова-Смагина», находились два автоматчика — Торопицын и Казинов — а также один сапер, Андреев. Помимо основного вооружения, каждый боец имел с собой по два одноразовых гранатомета.
Я, к сожалению, не располагал полноценным боевым скафандром «Валдай» и был вынужден удовольствоваться гермокостюмом «Саламандра».
По пути на гарнизонную гауптвахту, где содержались временно задержанные члены «группы Бекетова-Смагина», мы были внезапно атакованы восемью неопознанными живыми объектами (НЖО). От них спасался бегством один из сотрудников Госарсенала «Геострой», чья наблюдательная группа располагалась внутри Периметра Рубрука в лабораторном комплексе.
Сотрудник имел ранения.
Мы не успели поразить огнем всех НЖО. Трое из них прорвались вплотную к нам и сбили с ног Торопицына и Андреева.
Младший сержант Казинов, проявив исключительное хладнокровие, расстреливал противника в упор из автомата и пистолета ТШ-ОН, а затем, когда закончились патроны, уничтожил двух нападающих при помощи штурмового ножа.
Бой затянулся как из-за нехватки эффективных боеприпасов, так и из-за необходимости прикрывать раненого сотрудника «Геостроя», единственным средством защиты которого был противогаз.
Наконец мы расчистили себе дорогу. Я отправил гражданского с Торопицыным в комендатуру, а сам с Андреевым и Казиновым вернулся к выполнению первоначальной задачи.
Гарнизонную гауптвахту — в Периметре Рубрука она занимает цокольный этаж правого крыла малого складского комплекса — мы застали в полностью разгромленном состоянии. Ее охрана была буквально растерзана. Освещение отсутствовало — как основное, так и аварийное. Часть здания горела. Но, главное, цокольный этаж был затоплен водой на высоту более метра.
НЖО ничем себя не проявляли, но их видимое отсутствие меня не обманывало. Несмотря на все признаки угрозы, я считал себя обязанным проверить камеры, в которых содержались задержанные. И, поскольку я полагал, что они по-прежнему находятся взаперти на гауптвахте — при необходимости оказать им первую помощь, а затем вывести на космодром.
Мы с Андреевым и Казиновым спустились в цоколь здания и оказались по пояс в воде.
Там я удостоверился, что двери камер открыты. Причем как минимум две из них были вскрыты с применением некоего высокотемпературного устройства.
Признаков присутствия Бекетова, Смагина, Надежиной и сильванца или их тел я не обнаружил.
Описать объективно дальнейший ход событий я не могу. По всей вероятности, противник пропустил через воду ток высокого напряжения, вследствие чего я потерял сознание на длительный срок.

* * *

Нашего давешнего знакомца в экзоскафандре мы заприметили после третьего короткого марш-броска.
Узнай подполковник Курамшин о том, как рьяно мы служили, а точнее, вольноопределялись в рядах подразделений осназа, он бы очень удивился.
Мы же удивились, увидев, что оператор в экзодоспехах по-прежнему возвышается над аллеей, однако у его ног копошатся слизни, а осназовец и не думает разгонять их плазмой или пулями. Он просто стоял над ними эдаким титаном, презревшим окружающий хаос, и это было бы лучшим из того, что могло случиться с этим сильным и добродушным парнем.
Но чуда не случилось, может быть, потому, что на этой холодной и негостеприимной планете лимит на чудеса, и без того невеликий, уже был вычерпан нами до дна…
По боковой улочке к одинокой фигуре экзооператора, не без труда разметав по пути снежные сугробы, прорвался грузовик с тремя осназовцами в кузове. Они тут же открыли огонь из гранатометов, разнеся в пух и прах трех слизней и двух «ежей».
Однако в ходе стычки стало ясно, что до этой минуты люди недооценивали охотников Плавта…
Они умели устраивать настоящие засады!
Еще одна группа охотничьих органоидов вдруг вырвалась из окрестных сугробов!
Монстры споро подкатились к правому борту грузовика и, образовав живой пандус, отправили в кузов трех особо матерых, каких-то полосатых, сине-красных слизней!
И те наверняка перебили бы осназ при помощи своих шипов и зубастых фагов, если бы не защита боевых скафандров «Валдай». Вот например боец охраны базы, который сидел в кабине рядом с водителем и «Валдая» не имел, едва не остался без руки…
По итогам той стычки мне стало ясно, что при помощи фагов органоиды Плавта с экзооператором нипочем бы не справились. Однако всё дело в том, что у них ведь имелись и гораздо более опасные, химические органоиды дистанционного применения.
Действие пирофоров мы уже видели и едва не испытали на себе, потеряв грузовик и изрядно надышавшись едких газов. А против осназовца были использованы фригидофоры — органоиды с обратным эффектом.
Фригидофор благодаря протекающей в его клетках бурной эндотермической реакции способен высасывать тепловую энергию из окружающей среды так быстро и интенсивно, что может насмерть заморозить рефлексора или тем более человека за считаные секунды!
Кроме того, несколько фригидофоров могли слиться в единый шар и в таком виде многократно увеличить охлаждающее действие.
Та ночь по беллонским понятиям была сравнительно теплой, — 8 градусов по Цельсию. Однако осназ, всегда готовый к тому, чтобы быть брошенным в бой в любых погодных условиях, был одет и экипирован всерьез по-зимнему. Смерть от переохлаждения бойцам уж точно не грозила. Зато метательные бомбы-фригидофоры были способны резко охладить ручное оружие и даже, увы, экзоскелет.
Видимо, как раз после многократных попаданий фригидофоров скафандр бойца вышел из строя. Некоторые узлы потеряли подвижность и оператор оказался зажатым в жестком неподвижном корсете.
Судя по трем разнесенным в жидкую кашу охотничьим органоидам, оператор отстреливался до последнего. Его не достал ни один фаг, и тогда один из слизней, сохранивший пирозаряд, ударил огнем зажатому в тисках экзоскафандра парню прямо в лицо! И бронестекло, увы, не выдержало сочетания высокой температуры с агрессивной химической средой…
Картина была ужасна и невыносима в своей невозможности. Посреди аллеи возвышалась замороженная фигура великана в насквозь промерзшем скафандре, задравшая к белым тучам Беллоны обугленную дочерна голову.
Смотреть на беднягу было выше человеческих сил. Тайна, всхлипнув, первой уткнулась лицом в мое плечо. А впереди, за клубами дыма, уже слышался гул.
Мне показалось, что я ощутил вибрацию на дороге даже подошвами своих меховых ботинок. Это основная часть охотничьей армады Плавта прорвалась сквозь огонь взвода охраны и перла прямиком на нас.

Всё должно было закончиться прямо сейчас.
Но я с удивлением понял, что даже в эти критические мгновения думаю о том, как же все-таки пробраться на космодром… Как-нибудь мимо позиции Быховского… Всё-таки летное поле огромное, там где-то можно проползти…
Эта мысль помогала мне отвлечься и не смотреть в страшное лицо погибшего десантника, ведь смерть притягательна, и это темное, бессознательное любопытство сидит в нас, наверное, еще с начала человеческих времен.
Но подсознанию, очевидно, вздумалось сыграть со мной злую шутку. И теперь перед моими глазами опять стояла давешняя застывшая картина: тело человека на цинковом столе, заключенное внутри огромной глыбы льда.
Лед таял…
Таяло и темное, почти черное лицо покойника, и воздушные шарики медленно перекатывались в просветах водяных прожилок…
Мертвые, широко раскрытые глаза по-прежнему смотрели на меня сквозь тающий лед в черепных впадинах.
Некто в белом халате уже вовсю трудился над телом. Но я, к счастью, не мог видеть того, что он делает с мертвецом в отличие от троих свидетелей, взирающих на работу патологоанатома.
Поодаль в комнате я теперь уже отчетливо видел еще несколько анатомических ванн с механизмами в торцах для поднятия содержимого. И значит, остальные кошмары, таящиеся в этих покойницких ваннах, меня еще поджидали впереди, стоило лишь закрыть глаза и отрешиться от окружающего мира…

Глава 2. Последний бой

Май, 2614 год
Периметр Рубрука
Планета Беллона, система Вольф 359

Охотно допускаю, что у старшего лейтенанта Быховского имелся некий четкий план боя, которого он и придерживался. Но с моей точки зрения боевые действия велись по сути бессистемно.
«Возможно, — думал я, — сумятицу усиливают приказы каких-то вышестоящих начальников — скажем, Ревизора или Курамшина? — (Я тогда не знал, что и майор Илютин, как на самом деле величали Ревизора, и подполковник Курамшин не участвуют в руководстве боем.) — Или всё дело в недостатке данных о противнике?»
Еще я думал, что Быховский твердо решил остаться на охране космодрома. Каково же было наше изумление, когда возле мертвого оператора тяжелого экзоскелета нас догнал космодромный топливозаправщик, превращенный в своеобразную самоходку со станковым плазмометом на крыше кабины, чьим командиром экипажа выступал как раз Быховский!
За топливозаправщиком подъехала еще одна машина, с КУНГом.
Кажется, старлей был рад нас видеть.
— Ага, целы! — Рявкнул он, соскакивая наземь.
Нами же владели смешанные чувства: с одной стороны, появление старлея, вероятно, спасло нас от неминуемой смерти. Но с другой-то стороны: мы снова, вместо того чтобы улизнуть куда-то бочком, бочком — попали в лапы оперативников!
— Целы пока, — степенно кивнул Смагин.
— Значит так, товарищи, — сказал Быховский и я вдруг понял: шутки кончились совсем. — Идут главные силы нечисти. Сейчас все получите гермокостюмы и оружие. Надо драться.
Что ж, надо значит надо. И все мы отправились в КУНГ, из приоткрытой двери которого нам уже приветственно махал боец в легком гермокостюме.

Есть известные плюсы в том, что узнику с первых дней предстоит общаться с одним и тем же тюремщиком. Или как в нашем случае — с теми, кто нас захватил.
Потому что когда к нам из расположения штабной комендатуры с боем пробился осназовец из местных, мы едва не потеряли тотчас нашего огнедышащего «короля».
Едва перевалив за край баррикады из скамеек, которой осназ символически обозначил передний край своей позиции, боец доложился Быховскому и тут же принялся оживленно рассказывать, из какой мясорубки он только что вышел, и какое там пекло.
В этот момент инопланетянин как на грех выбрался из КУНГа, помахивая автоматом «Алтай» будто игрушкой…
Слова застряли в горле осназовца непрожеванными картофелинами. В следующий миг на плечах ретивого вояки уже висело по оперативнику Быховского. Осназовец же отчаянно пытался их стряхнуть и силился дотянуться до автомата, предусмотрительно выбитого из его рук самим старлеем.
Боец бессильно шипел как рассерженный манул. Оперативники подмигивали друг другу, а мы с Тайной и Федором не знали, смеяться нам теперь или же горевать.
Мы совсем забыли о, мягко говоря, необычном обличии нашего собрата по разуму!
Пришлось Быховскому прибегнуть к извечной палочке-выручалочке всякого кадрового военного — хитрой терминологии; быть может, смехотворной для рафинированного интеллектуала, но зато абсолютно приемлемой для всякого ревностного служаки.
Старлей доверительно подмигнул воину как закадычному приятелю и коротко ткнул большим пальцем себе за левое плечо.
— Мутант. Вчера привезли. Только больше никому ни-ни, уразумел?
Польщенный высоким доверием, осназовец кивнул. После чего заметно поуспокоился, только на «короля» поглядывал лишь искоса, из-под насупленных бровей, прямо как в древней русской песне про вечера в Подмосковье.
Тайна, по-прежнему не питавшая к «королю» особой приязни, тихонько шепнула мне на ушко, что слизняки, быть может, оттого и обходят его стороной, что подобно этому солдату находят внешний вид командора Эра отвратительным.
Я испытал огромное удовольствие от ощущения близости ее губ и теплого дыхания на моей щеке. Но мое энергичное кивание явно показалось ей неискренним.
Девушка фыркнула и демонстративно отвернулась, а я в которой уже раз проклял загадочную женскую натуру и собственную полную неуклюжесть в деле тонких чувств и духовных вибраций.

* * *

Итак, мы изготовились к последнему бою.
Три машины стали треугольником, бампер к бамперу, образовав своего рода форт. При этом станковый плазмомет на топливозаправщике получил почти круговой сектор обстрела.
Несколько тонн гидролеума, которые болтались в топливозаправщике, осназовцы вылили на баррикаду из скамеек.
«Хитроумные, черти», — с одобрением подумал я.
Всех нас — меня, Смагина, Тайну и командора — определили в КУНГ. У каждого из нас имелся автомат «Алтай». В бортах КУНГа были наскоро прожжены плазменным резаком бойницы в виде перевернутых букв «Т».
К нам приставили только одного бойца, причем не в тяжелом скафандре «Валдай», а в таком же легком гермокостюме, какие получили и мы.
Звали его Борей и происходил он не из осназа, а из персонала космодрома. Что, в общем, не удивительно: оперативников было совсем немного, тем паче с учетом потерь.
Боря без колебаний доверил практическую сторону командования Смагину.
— Старлей сказал, но я еще раз повторю, — поучал нас Смагин. — Бить имеет смысл только всем вместе по одной цели, сосредоточенным огнем. Смотрите в кого полетели мои трассирующие пули — и стреляйте туда же. И самое важное: если я говорю «Стоп!» или «Прекратить огонь!» — все немедленно прекращаем.
— Почему? — Не понял я.
— Потому что приказы надо выполнять.
— Нет, я имею в виду: какие могут быть основания к тому, чтобы прекратить огонь?
— Основания? Не подстрелить своего.
Инопланетянин же помалкивал. Но мезопода его при этом имела вид… иронический. Насколько я вообще научился понимать «королей».
Глядя на Эра и с трепетом душевным прислушиваясь к приближающейся дикой орде, я в который уже раз задавал себе один и тот же вопрос: «Почему „король“ до сих пор не сбежал? Зачем он все еще остается с нами?»
Его физиономия была сурова и бесстрастна как у мужественного индейского вождя и в те минуты, когда он косил слизней направо и налево, и когда петлял вместе с нами по заснеженным аллеям военной базы, и даже теперь, когда все наши планы и надежды могли быть в одночасье погребены под валом тупой и равнодушной биомассы, которая желала лишь одного — рвать и жрать.
Да, это понимал каждый из нас. Охотники Плавта явились сюда за пищей. Поэтому они не упускали возможности при каждом удобном случае отхватить кусок своего поверженного собрата по единоутробству, если можно было так назвать эти разрозненные самоходные части одного гигантского организма.

К тому времени командор Эр уже накоротке переговорил с Быховским как военный с военным, причем продемонстрировал ему пару каких-то странных жестов, которые старлей сразу понял, а мы, гражданские шкуры — ни на йоту.
После этого Быховский велел своим бойцам целить и бить первым делом по коммуникационным нитям.
В свою очередь Федор, напустив на себя свой самый солидный вид, поинтересовался у Эра, почему тот выжигал слизням прежде всего подошвы.
Инопланетянин некоторое время меланхолично смотрел на Смагина. Не иначе, делал поправку на тупость, а потом бросил всего одно слово:
— Церебры.
И для наглядности пальцем постучал себя по лбу абсолютно земным, знакомым каждому жестом.
И тут меня осенило. Ну, конечно, как мы могли забыть! Где-то среди всего этого стада ползущих кишечнополостных бурдюков наверняка должны скрываться особи с цереброй в брюхе!
Командор с самого начала атаки Плавта надеялся, что среди убиваемых им охотников окажутся носители церебр. Если найти и перебить всех носителей церебр, тогда слизняки сразу станут для нас практически безопасны. Потому что вся эта жуткая биомасса лишится разума, ну или, если угодно, той сложной системы инстинктов, которая позволяла им действовать достаточно целесообразно и, главное — коллективно.
Без координации со стороны церебр, небось, флуггер пирофорами не собьешь!
— А их никак нельзя вычислить? Ну там, по внешним признакам каким-нибудь?
— Скажи еще — по блеску интеллекта в глазах, — презрительно буркнула Тайна. — А глаза такие у-у-у-мные… — издевательски заканючила она. — Да только вот проблема — глазок-то и нету. Верно, лапундер?
— Что есть ла-пун-дер? — Осведомился Эр. — Это звание в вашем военном флоте? Оно высокое?
— Достаточно, — заверила его девушка, нагло глядя прямо в глаза «королю». — Думаю, до самых кокосов на пальме достанет, приятель.
— Ошибаешься, — поправил ее Смагин. — По пальмам они не лазают. Такая махина враз сорвется. Лапундеры обитают всё больше в горах. Оттого у них и седалища такого цвета — вечно сидят на раскаленных солнцем камнях.
Эр озадаченно переводил трехглазый взгляд с одного из нас на другого и третью. Как раз хватило на каждого по глазу.
— Что есть ла-пун-дер? — Настойчиво повторил он. — И какое у него се-да-лище?
— Отличное у него седалище, — поспешил уверить его Федор. — А лапундер — это такое гордое, красивое животное, обитает на Земле.
— На кого есть похожий? — Гнул свою линию «король», подозрительно сверля глазами Смагина.
— На меня, — не моргнув глазом, вывернулся Федор. — Он же все-таки вроде предка у нас, землян. Обезьяны, приматы, лемуры всякие…
— Лемуры? — Повторил Эр. — Я понимать это слово. У нас на Отчизне тоже быть лемуры. Лемур — это есть хорошо.
— Быть — хорошо. А есть — не очень, — вставила свои пять копеек в наш биологический диспут Тайна, нахально усмехаясь инопланетянину прямо в его морщинистую кожистую маску, то есть в лицо.
— Лемур быть наш предок, — важно пояснил Эр. — Пралемур стать прарефлексор по-вашему. Теперь лемур почти нет. Рефлексор — много. Я есть рефлексор. Вы есть люди. Значит, ваш предок быть лапундер. Так?
И он обвел нас торжествующим взглядом как памятник победившей неодномерной логике.
— Ну вот, докатились, — фыркнула Тайна. — Предок, называется. Добро бы еще питекантропы там, синантропы всякие, а то какой-то красножо…
— Совершенно верно! — Дружно рявкнули мы с Федором, так что сидевший в углу КУНГа Борис вздрогнул.
А Дарвин-то был прав, курилка! Коль скоро эти, как себя только что назвал Эр, «рефлексоры» действительно произошли от лемура, сиречь примата, пусть и наполовину, значит, теория эволюции вовсе не суха, а тоже эта… пышно зеленеет.
— Ладно, интеллигенция, — крякнул Смагин, поглядывая в бойницу. — Сейчас нам почешут и седалища, и рефлексы… Всем приготовиться!

Из клубов дыма выкатилась передовая цепь «ежей».
Выдвинутые вперед бойцы в экзоскафандрах для катящегося вала разъяренных и обезумевших от близости белковой пищи голодных органоидов стали форменными волноломами.
Они разрезали натрое переднюю линию охотников огнем плазмометов, выкосив три широких прорехи в наступающей армаде.
Справедливости ради надо отметить, что погибли далеко не все органоиды, оказавшиеся на директрисах огня операторов. Но во всяком случае плазма изрядно погасила наступательный накал противника, расшвыряв охотников в стороны и, что гораздо важнее, повредив и спутав множество коммуникационных нитей.
Вдобавок с правого фланга колонну органоидов, теснившуюся на аллее, полосовал кинжальным огнем четвертый богатырь Быховского, облаченный в доспехи экзоскелета.
А по центру «охотников» в упор расстреливали автоматчики.
— Огонь! — Скомандовал Смагин и короткой пристрелочной очередью обозначил крайнего левофлангового слизняка.
Я нажал на спусковой крючок.
Мне довелось стрелять из полноценного боевого автомата «Алтай» первый раз в жизни. Отдача оказалась слабее, чем я думал.
Я в тот миг не осознавал главного: поскольку «Алтай», как и большинство других образцов современного стрелкового оружия, стреляет при помощи жидкого пороха, импульс его пуль не является константой, а регулируется специальным движком на левой стороне ствольной коробки в весьма широком диапазоне. Для стрелков, лишенных боевых экзоскелетов, расход жидкого пороха приходилось выставлять минимальным и не использовать несколько типов специальных утяжеленных боеприпасов. Из-за всего этого поражать органоиды Плавта из «Алтаев» сколько-нибудь уверенно мы просто не могли. (К слову, сказанное относится и к бойцам взвода Пучкова, и только чудо-богатыри Быховского, облаченные в могучие экзоскелеты, могли шпарить из автоматов от души.)
В общем, то ли импульс пуль был недостаточен, то ли просто никто из нас не попал, наша стрельба не положила конец слизняку. Органоид резко вильнул в сторону и скрылся за соседним грузовиком. Но, по крайней мере, мы тоже вносили посильный вклад!
Органоиды всё прибывали и упорно перли вперед — Плавт не привык считаться с потерями. И судя по тому, что перестрелка, которую вела с атакующими охрана Периметра, стала затихать, а серый дым от пирофор в районе ворот повалил еще сильнее, дела у взвода капитана Пучкова обстояли совсем неважно.

Через минуту стало жарко и у нас.
Слизни расшвыряли уличные скамейки баррикады как соломенные тюфячки.
Не остановило их и жаркое пламя, когда скамейки вспыхнули — в качестве реальных барьеров Быховский их, разумеется, не рассматривал с самого начала. Для него скамьи были лишь хорошими дровами для огневого заграждения, особенно в сочетании с гидролеумом.
Органоиды проломились сквозь огонь как муравьи через смоляное кольцо, опоясывающее ствол на пути к родному муравейнику. Первые стали мостиками для вторых, а по трупам вторых пошли третьи. Превосходство в числе и массе — неплохие козыри в любых боях.
А тут еще слизни в свою очередь принялись метать пирофоры, и огонь обратился против нас.
Я своими глазами видел как языки пламени поднялись вокруг высящейся над полем боя фигуры оператора в экзодоспехах, и она, покачнувшись, перестала поливать монстров из многоствола.
Положение становилось критическим…
Внезапно два пирофора ударили в тонкую стальную стену КУНГа. Языки выплеснувшегося пламени сквозь бойницы пыхнули прямо мне в лицо!
— Получи, зар-раза! — Азартно выкрикнул Смагин, выпустив длинную очередь вслепую — наблюдать что-либо сквозь прорезь в борту стало невозможно.
Я, признаюсь, растерялся. Что делать? Надеяться, что грузовик не загорится? Как стрелять? Куда стрелять? Похоже, мы становились совершенно бесполезными в качестве боевых единиц и в то же время рисковали зажариться!
Тут дверь КУНГа распахнулась и какой-то осназовец с автоматом выкрикнул:
— Все на выход!
Пока мы спускались на землю, он прикрывал нас огнем — оказывается, твари были уже повсюду!
— Что дальше?! — Спросил я.
— Отходим! У меня приказ вывести вас в безопасное место!
— Я останусь! — Героически заартачился Борис из космодромного обслуживания.
— Насчет тебя нет указаний, — пожал плечами осназовец.
Мы бочком-бочком принялись отходить в тыл.
Эр явно почувствовал вкус крови, потому что на наших глазах прошил огнем из своей лапищи сразу двух слизняков.
Я тоже постреливал. Но, честно говоря, лишь для острастки.
Видимо, отчаявшись поразить хотя бы одну из церебр, управлявших охотничьей армадой, инопланетянин теперь разил органоидов в упор, куда придется.
Правда, теперь ему все чаще и дольше пришлось делать остановки в своей войне, чтобы, видимо, подкачать биохимию мезоподы.
— Эр… Да Эр же! — Прошипел я, неуклюже примериваясь, за что бы потянуть его назад и возвратить в лоно нашей компании. — Кончай воевать. Надо рвать когти!
Последние слова я выпалил буквально ему в физиономию, бесцеремонно вытащив его из орущей и рычащей свалки, в которой явно одерживали верх два «ежа», утыканные иглами особенно устрашающей длины.
Не хватало еще, чтобы они принялись метать их в разные стороны, как свернувшиеся клубками разозленные дикобразы!
— Кость Я! — Выпалил «король», яростно вращая абсолютно безумными глазами.
При этом он взмахнул мезоподой, нацеливаясь в катящегося мимо нас органоида. Но вместо того чтобы разразиться очередной шипящей струей огня, она лишь жалко засипела и… и ничего не произошло. Судя по всему, в химическом огнемете «короля» вконец иссякла горючка.
Но Эра была не остановить! Совершенно нечеловеческой силы ударом «Алтая», который он использовал как дубину, он все-таки прикончил «ежа», внутри которого что-то тошнотворно хрустнуло. Ну или не прикончил, а оглушил — по крайней мере, ощетинившийся полуметровыми иглами черный шар (да, этот органоид имел какой-то особенный, антрацитовый цвет) тут же обмяк, осел и съежился, словно из него выпустили воздух, а с ним и всю жизненную силу.
Ну надо же — Эр впервые назвал меня по имени! Прогресс, однако.
— Я делать правильно. Я и есть рвать когти. Не говорить — делать! — Торжественно изрек «король». После чего, примерившись, ухватил за бок валявшийся рядом и все еще тяжело вздымавшийся здоровенный шар «ежа» и выдернул из него целую горсть игл.
— Эр, мы уходим, — глядя в глаза инопланетянину, быстро проговорил Федор.
— Уходить — нет. Надо воевать, — «король» и демонстративно поменял магазин в «Алтае». При этом несчастный автомат, который только что использовали как ударное холодное оружие, еле-еле принял боепитание — вбивать магазин в гнездо рефлексору пришлось со всего маху. В любом случае Эр проигнорировал некоторый комизм сцены и пафосно воздел человеческое оружие над головой. «Да кто так, блин, вообще делает? — Подумал я. — Актеры в мюзикле про Че Гевару?»
Но Смагин лицедейством «короля» не проникся. Неожиданно для всех он рявкнул:
— А-атставить воевать!
Инопланетный воин вздрогнул и быстро-быстро заморгал, приходя в себя.
— Там, позади — космодром. Там обязательно найдется хоть какая-нибудь летучая железяка, — яростно зашипел я. — Мы должны отсюда улетать.
Для наглядности я пару раз махнул кистями рук как крылышками, чувствуя себя последним идиотом. И оттого вконец рассвирепел:
— Улетать! Понимаешь, Эр, твою мать?!
— Понимать… Свою мать, — растерянно пробормотал «король». — Но ведь… она уже давно… умирать!
— Если ты сейчас же не пойдешь — тьфу, побежишь… — ледяным тоном предупредила его Тайна.
И — о чудо! — «король», даже не дослушав, без дальнейших вопросов согнул ноги как долговязый механический кузнечик и рванул вперед.
Что нам оставалось? Только броситься следом.
— Стой! — Послышался негромкий, но уверенный окрик.
Мы переглянулись и — тотчас прибавили ходу.
— Стой, стрелять буду! — Сочувственно предупредил осназовец.
Ага, щаз.
Внезапно, сопровождаемый реактивным ревом и клубами взметенного ввысь снега, осназовец вырос перед нами! Его скафандр, оказывается, был оснащен реактивным ранцем!
Что ж, удивляться у меня уже не было сил.
Осназовец статуарно замер, деловито ловя на мушку самого высокого из нас Известно Кого.
— Сначала должен… предупре… дительный… выстрел… аххх… — задыхаясь, выдавил из себя Смагин. И наконец-то остановился, едва не налетев грудью на нашего тюремщика.
— Без тебя знаю, — огрызнулся осназовец.
В следующую секунду он пустил автоматную очередь впритирку к нашим головам. У них это называется «пощекотал уши». Впрочем, деликатно обойдя при этом траекторией огня инопланетянина.
Кому же охота просто так, за здорово живешь, вляпаться в межзвездный конфликт галактического масштаба? Хлопот потом не оберешься.
Однако бил осназовец, оказалось, прицельно. В десятке метров за нашими спинами в воздух взметнулось круглое игольчатое тело, явно намереваясь обрушиться прямо на нас, но десантник молодец, не сплоховал. Мы обернулись — и замерли.
Следом за незадачливым колобком-органоидом с бульканьем катила орда его собратьев.
Несмотря на отсутствие у всей честной компании глаз или, скажем, ртов в привычном человеку понимании, а не в виде периодически прорезающих поверхность органоида корявых трещин псевдо-пасти, каждый из нас явственно ощутил исходящую от охотников ярость и ауру голода — говорят, такая есть у волков и акул.
Очутиться между двух огней нам вовсе не улыбалось.
К тому же, коль скоро орда сумела прорвать оборону оперативников, наши автоматы погоды не сделают.
Но все-таки я для очистки совести опустился на колено и выпустил в них остатки магазина. После чего демонстративно отшвырнул автомат.
Поняв меня без слов, Федор с Тайной сделали то же самое. «Король» попробовал выстрелить, но, как я и думал, свой «Алтай» он угробил. Осечка, осечка, осечка…
— Карлик тебя задери, — произнес он на своем родном наречии («Сигурд» перевел), но оружие оставил при себе. Видимо, в роли дубины «Алтай» ему понравился.
А потом мы, не сговариваясь, двинулись прямо на осназовца.
— Эй, куда? Стоять, — нервно пробормотал он, взяв на мушку Смагина как самого центрового в нашей причудливой шеренге — два чумазых мужика, смазливая девица и трехглазая трехрукая образина в два сорок высотой.
— Сам стой, — буркнул я в тот самый момент, когда мы поравнялись с бойцом. Ситуация была критическая, но мы лишь прибавили шагу.
Позади раздалось отчетливое клацанье — наш сторож, кажется, сменил магазин.
— Стреляю! — Заорал боец тоже на грани истерики.
Нервы мои не выдержали, и я обернулся.
Осназовец и впрямь целил прямо мне в лоб. Именно мне, вы подумайте!
Больше ему сейчас стрелять было не в кого. Я — наибольшее зло, которое только можно сыскать сейчас в этом гребаном Периметре Рубрука. Небось, насчет «короля» у них уже пришел строжайший приказ: убирать только в крайнем случае, как наиболее ценный экземпляр в нашем паноптикуме.
— Послушайте! — Как-то совсем не мужественно воззвал я к его здравому смыслу.
По лицу верзилы пробежала целая гамма основных чувств десантника — злость, недоумение, снова злость и наконец лютая ярость.
— А-а-а, хер с вами! — В сердцах выругался вояка и, резко развернувшись, принялся самозабвенно палить в уже наседавшую иглокожую орду. Мы переглянулись — это была индульгенция!
Ближайший к осназовцу слизень, получив в корпус полный магазин, развалился на части, как гнилой арбуз. Мелькнула мысль, что магазинов к автомату у бойца хорошо если четыре, а слизней — за десяток…
И вдруг — спросите: «Почему?» — все монстры остановились. Как по команде. То есть без «как» — они, совершенно определенно, получили команду от невидимого с нашего места монстра с цереброй. Или — второй вариант — кто-то секунду назад несчастливого обладателя церебры изничтожил, и по коммуникационным нитям перестали поступать команды…
Так вот: почему же остановились монстры? О-о-о, я не угадал в ту минуту. Не в уничтожении церебры дело было, вовсе нет…
Но как бы то ни было, что случилось дальше — мы уже не видели. Потому что со всех ног рванули к космодрому, подальше от этой бесконечной стрельбы, летучего огня и смерти.

* * *

На космодроме оказалось довольно-таки людно — на глазок около роты каких-то лишенцев бестолково сновали туда-сюда с автоматами. Как и наш знакомец Боря, это были сплошь бойцы БКО — батальона космодромного обслуживания. Но батальон содержался явно по сокращенным штатам — вот и крутилось в поле зрения человек сто, не больше.
Что же касается оперативников ГАБ, то можно было приметить на прежних позициях лишь один станковый плазмомет с двумя бойцами обслуги.
Усилия БКО концентрировались на двух площадках. На одной бойцы снаряжали подвесным вооружением три флуггера какого-то не самого воинственного вида. На другой — тушили давешний военно-транспортный флуггер, который был подбит пирофорами. В целом флуггер, с виду, пострадал не сильно, но один из движков был наглухо залеплен пожарной пеной.
На нас в наших стандартных гермокостюмах, полученных в КУНГе от осназовцев, никто не обращал внимания, поскольку половина всех бойцов была одета точно так же. Что же касается «короля», то… то на него тоже всем было наплевать, представьте себе!
Удача вновь улыбнулась нам в награду за длинные ноги и вконец вымороженные дыхалки.
Обежав на рысях несколько капониров, мы обнаружили в западной части космодрома небольшой и очень аккуратный с виду флуггер.
Оставался сущий пустяк: выяснить, кто из нас водит военно-транспортные флуггеры в свободное от работы время.
В принципе, каждый из нас в сложившейся обстановке готов был рискнуть. Даже я однажды видел учебный фильм о пилотировании эвакуационных капсул в случае аварии на пассажирском звездолете. Полагаю, оказавшись за пультом управления этой махины, я чего-нибудь бы да вспомнил.
Лицо инопланетянина, обычно неподвижное и бесстрастное, на сей раз тоже выражало готовность расшибить вдребезги космическое судно землян в первые же секунды после взлета.
Тайну лучше было вообще не спрашивать. При ее гипертрофированной самоуверенности в сочетании с авантюрным складом характера она всегда была готова взять на себя бразды правления целой галактикой, не то что каким-то несчастным флуггером.
Если же серьезно, то вся надежда была на Федора. Смагин внимательно оглядел сверху донизу крылатую махину. Затем совершенно идиотским образом попинал огромную шину переднего шасси, точно перед ним было не космическое судно, а спортивный автомобиль, и осторожно произнес:
— Я бы, пожалуй, попробовал.
Он сноровисто поплевал на ладони, подпрыгнул, легко подтянулся и изящно полез, хватаясь за скобы на стойке шасси, прямиком к укромному люку под кабиной.
Да, в кабинном подбрюшье у таких кораблей обычно находится люк, точное предназначение которого мне неизвестно. Может, для сброса-приемки каких-то грузов, а, может, и для аварийного покидания корабля.
Но вот только глупец мог предположить, что люк будет открыт, так что лети — не хочу. Это же все-таки военный космодром, тут должен царить поистине железный порядок!
Да, «брюшной», а если быть точнее, «горловой» люк кабины был задраен изнутри…
Мне стало так обидно, что хотелось рвать и метать. Тайна тоже выглядела порядком расстроенной, хотя не в ее обыкновении было поддаваться унынию. И даже Федор в сердцах треснул по люку кулаком.
И, представьте себе, люк раскрылся!
Из проема показались на редкость знакомая физиономия и рука, призывно машущая нам.
— О, Господи, — побледнела Тайна. — Да это же наш Вергилий!
— Бирман, черт возьми! Вы откуда?! — Осведомился я.
— В данной конкретной ситуации, — сообщил брутальный космический траппер, иронически глядя на нас, — меня больше интересует вопрос «куда»? Куда летим, дорогие клиенты?
Он учтиво поклонился, после чего персонально помахал рукой в щегольской кожаной перчатке «королю» как старому приятелю. Я машинально подметил, что помимо перчаток Бирман где-то раздобыл красивый, тоже кожаный комбинезон с эмблемой Госарсенала «Геострой». Но, увы, комбинезон был непоправимо испорчен: несколько длинных разрезов, заляпанных кровью, пересекали правый бок.
На груди Бирмана болтался внушительного вида противогаз, а точнее — маска дыхательного прибора, подключенная к небольшому баллону на поясе.
— А с чего вы взяли, что мы куда-то летим? — Окинула его подозрительным взглядом Тайна.
— А, так вы тут на экскурсии? — Осведомился Бирман и приложил ладонь к уху — где-то совсем неподалеку что-то гулко ухнуло и раскатился уже знакомый нам треск плазмометов. — И у вас тут, похоже, карнавал. В самом разгаре, надо полагать?
— Ага, — кивнула Тайна. — Карнавал головоногих и пузоголовых.
— Сматываться надо, — болезненно поморщился Федор. — Правильно ли я понимаю, Александр, что вы тут по наши души?
— А то, — кивнул траппер. — Мои партнеры намерены сделать вам… э-э-э… некое предложение.
— Партнеры? — Уточнила Тайна.
— Именно так. Партнеры.
— Деловое предложение, конечно? — Предположил я.
— Разумеется.
— Опять какая-то хрень, — проворчала Тайна. — Мы тут, знаете ли, сами себе партнеры… К вашим как-то не готовы.
— Мы открыты любым разумным деловым предложениям, — я решил взять бразды переговоров в свои руки, потому что промедление было уже и впрямь смерти подобно. — Но не раньше, чем окажемся подальше от этого негостеприимного санатория.
Точно в подтверждение моих слов на базе что-то громыхнуло снова.
— Куда же изволите, барин? — Осклабился Бирман.
— Для начала — на орбиту, — твердо сказал Смагин. — А там — в зависимости от делового предложения.
Вместо ответа Бирман молча выбросил нам легкую лестницу. Ни дать, ни взять — побег графа Монте-Кристо из замка Иф, вариант запасной, трудоемкий.
Я вздохнул, мужественно поплевал на ладони и… уступил дорогу даме.
Заодно и прочность лестницы проверим, явственно прочел я в ледяных глазах командора, с нескрываемым, насколько позволяла мимика его статичной физиономии, злорадством взиравшим на то, как Тайна по очереди испепеляет огнем своих зеленых глаз то меня, то Федора (счастливчик уже улыбался нам из люка — но нам с Тайной скоб-трап на стойке шасси не подходил совершенно, я так запросто не подтянусь с выходом на две, увы).

* * *

Когда старший лейтенант Быховский уже был готов отдать приказ попрыгать в машины и бежать, то есть организованно отступать, монстры вдруг остановились.
Пару секунд они не делали вообще ничего. Затем слизни свернулись в «ежей» и… стремительно покатились прочь.
Как подметил внимательный Быховский, вне зависимости от конкретных маневров, которые тварям пришлось совершать для огибания препятствий, двигались они в общем направлении на юго-восток. Там находились склады Госрезерва, но Быховский в ту минуту почему-то решил, что твари полностью признали свое поражение и решили освободить Периметр Рубрука от своего присутствия.
— Ну что, голуби, перекурим? — Сипло пробасил он и, подняв бронестекло забрала, от души сплюнул на тушу дохлого органоида — сизую, в красных разводах и с поникшими длинными зелеными иглами, придававшими «ежу» сходство с увядшей пицундской сосной.
Десять уцелевших бойцов, все заляпанные слизью с ног до головы, тяжело дыша, закурили посредине разгромленной базы.
Одиннадцатый, некурящий, предпочел оставить забрало скафандра наглухо закрытым. У него не было сил пошевелить даже пальцем. Так он и стоял, блаженно улыбаясь и совершенно не смущаясь тем, что его ноги, закованные в титанир и керамическую броню, на добрых полметра погрузились в отвратительную жидкую кашу из останков пары слизней, более всего напоминавшую выплеснутое на снег содержимое желудка какого-нибудь глубоководного осьминога.
— Никакой эстетики, мать их так, — лаконично подытожил картину окружающего раздрая Быховский. — А где, кстати, эти деятели? И трехглазый чудак?
Увы, ответить ему никто уже не мог. Прикрывавший тыл осназовец, видевший задержанных последним, пять минут назад погиб. Быховский сам закрыл ему глаза.
Потери осназовцев составили четыре человека, и это было уже паршиво. Еще четверо ошивались невесть где — трое ушли с майором Илютиным, Аникеев находился в головном дозоре, но ни черта не отвечал.
Потерять стольких испытанных, закаленных бойцов — такого с Быховским не случалось. И потому он сейчас молча курил, мрачно ковыряя снег носком тяжелого ботинка, и сумрачно прикидывал что писать родным.
У капитана Пучкова, командовавшего взводом охраны, судя по редким одиночным выстрелам, всё было «пучком», как нередко передразнивали его другие ротные. Стреляют — значит живы, хотя, наверное, многих нынче недосчитается бравый капитан.
Несколько раз кряду Быховский запросил Пучкова, но наушники полнились лишь треском помех и необычным гудением. Надо будет разобраться, вот только передохнем еще минуток эн… А лучше бы даже эм…
— Ладно те, — проворчал старлей. — Но где Аникеев?
— Да вон он, шкандыбает, — ухмыльнулся один из бойцов, указывая вперед, туда, где аллея выныривала из района складов на оперативный простор.
Это была основная и кратчайшая дорога, ведущая непосредственно к бетонкам космодрома. Туда и следовало отрядить пару бойцов на поиски сбежавших задержанных… Только вот вопрос: а не ударить ли всем вместе на комендатуру, не распыляя сил?
При виде спешащего к ним Аникеева у Быховского отлегло от сердца.
— Точно, бежит, — облегченно вздохнул старлей.
Он уже примерился дать солдату крепкий нагоняй за то, что не выходил на связь в течение всего боя, как Аникеев вдруг замахал рукой. Другая, видимо, была задействована в управлении пулеметом, и оператор ее высвобождать пока не спешил.
— Товарищ старший лейтенант, он знаки какие-то подает… — быстро вскочил один из осназовцев, тревожно глядя на широкую жестикуляцию Аникеева.
Тут на связь снова вышел Пучков, и на этот раз уровень помех не превышал порога слухового восприятия.
— Как там у вас, капитан? Все пучком?
— Кой черт пучком! — С полоборота завелся командир охраны. — Они снова прут!
— Кто — они? — В первый миг даже не сообразил Быховский.
— Эти ур-р-роды, «сопли» с «ежами». Тут их море, старлей!
— Конкретнее, — Быховский мгновенно включился в ситуацию и яростно махнул Аникееву, мол, давай-поспешай, сукин ты сын пропащий…
— По первым прикидкам — еще столько же в эту минуту вошли на территорию базы. Хотя какая тут уже территория! — В сердцах бросил капитан.
— Дальше!
— Следом движется еще никак не меньше. И еще…
Капитан судорожно закашлялся.
— Там за ними ползет какая-то махина. Чистый динозавр, старлей. Уродина бородавчатая — одна высота этажа четыре, не меньше.
— Что за существо? Оно тут живет? — Быстро уточнил Быховский, мало знакомый с местной фауной.
— Оно не может тут жить, старлей! — Надрывался Пучков. — Тут морозы, лед, а она вся мокрая, эта дура. И ее сопли ходячие тоже мокрые!
— Что предпринимаете? — Сухо осведомился Быховский.
— Да что тут предпримешь, старлей?! — Заорал капитан-осназовец. — У меня в строю пять человек, боекомплект на исходе, ты понимаешь? Нужна эвакуация. Э-ва-ку-а-ция! Я запросил штурмовики, но не уверен, что был понят — со связью черт знает что творится. Ты бы продублировал, а, старлей?
— Сейчас, — ответил Быховский.
Он мысленно прикинул состояние боекомплектов — кот наплакал.
Краем глаза он сейчас видел, как возвратившийся наконец-то в расположение взвода Аникеев в ответ на вопросительные взгляды сослуживцев лишь лаконично провел по горлу ребром ладони — значит, там, у комендатуры, и впрямь кранты.
И вновь приложился к рации:
— Ты меня слышишь, капитан?
— Пока да, — откликнулся Пучков. — Мы отходим в сторону космодрома, принимайте нас.
— Принято, ждем, — кивнул Быховский. — Холодный груз есть?
— Есть, но не сумеем транспортировать.
Несмотря на нараставший фон помех и монотонное гудение, капитан понизил голос.
— Они их пожирают, старлей, — совсем тихо проговорил он. — Мы не отбили ни одного тела. Наваливаются кучей и…
— Понятно, — ответил Быховский.
Несколько секунд помолчал, потом упрямо тряхнул головой, отгоняя навязчивую картинку паскудного воображения:
— Выходите быстрей к восьмому складу. Мимо нас не пройдете — увидите три машины. Мы вас примем. Ждем… шесть минут. Потом я отведу взвод на космодром. В случае чего — место сбора у главного КПП космодрома. Всем удачи. Конец связи.
«Всем удачи» было стандартным пожеланием осназа. Но сейчас в ней отчаянно нуждались два десятка человек, обессилевших, расстрелявших боекомплект и самое главное — многократно уступавших своему невероятному противнику числом.

* * *

Плавт, потеряв большую часть охотников первого эшелона и в том числе черного органоида-«ежа» с цереброй, — удача улыбнулась командору Эру в самый последний момент, но он так и не узнал этого! — к тому времени окончательно обезумел еще и от лютого голода. Монстра серьезно беспокоило также и быстрое переохлаждение, из-за которого экспедиционные органоиды могли вконец лишиться способности передвигаться.
Трех церебр Плавту все-таки хватало для грубой оценки энергетического сальдо системы и оценка эта была неутешительной. В поисках пищи он пока что потерял больше энергии, чем приобрел! То же касалось и массы: огонь, плазма и стальные пулеметные шквалы уничтожили по весу больше биологического материала, чем к сему моменту Плавту удалось добыть в пределах Периметра Рубрука.
Соответственно, требовалось выбирать между двумя совершенно противоположными стратегиями.
Первая: вернуть все уцелевшие органоиды в остывающее озеро, уплотнить насколько возможно наружные слои зоодермы и постараться с использованием добытого скудного, но все-таки свежего биологического материала отрастить еще две церебры. После чего включится полноценный разум, активизируются речевые функции и можно будет… ну например вступить с проклятыми двуногими рефлексорами в переговоры. Но если церебры отрасти не успеют, а озеро окончательно остынет, тогда придется вернуться в анабиоз. Само собой, это было равносильно полному поражению…
Вторая: немедленно навалиться на Периметр Рубрука всей массой. И, вероятнее всего, погибнуть в бою с подоспевшим подкреплением двуногих рефлексоров.
Но обе описанные стратегии Плавтом осознавались совсем не так, как описаны выше человеческим языком. Поскольку у него были активны только три церебры, он выбирал примерно так же, как выбирает собака между сном и поисками пищи: руководствуясь импульсами, а не анализом.
Поэтому судьбу его выбора решил случай. Один из поисковых органоидов закатился в пролом глухой стены, которой была обнесена юго-восточная часть Периметра Рубрука. Поскольку признаков живой материи там не наблюдалось, органоид собрался вернуться назад, но был с большой дистанции обстрелян из гранатомета. Уходя от обстрела, органоид оказался в эллинге, забитом однотипными бочками со значком химической опасности.
В этот миг маленький горячий осколок пробил одну из бочек. Ее едкое содержимое хлынуло на пол склада. Но не загорелось, нет. Поток пахучего химиката всего лишь погнал органоида дальше и заставил его провалиться в вентиляционную шахту.
И вот уже там, на уровне поземных складов, органоид наконец унюхал кое-что вкусненькое…
Импульсы по коммуникационной нити достигли Плавта.
И хотя спустя считаные секунды нить была пережжена агрессивной жидкостью из бочки со значком химической опасности, полученного объема информации Плавту хватило, чтобы мгновенно принять решение…

…Под тускнеющими предрассветными звездами разверзлись воды «малого Байкала» и на сушу вышел Плавт.
Целиком.
Драгоценные церебры и эрарий Плавт укрыл в центральном органоиде — огромном скопище биомассы, представляющем собой нечто вроде безголового бронтозавра на двенадцати массивных конечностях-тумбах. Его защищали прежде всего собственные циклопические размеры и вдобавок «легкая пехота» из двух сотен новых «ежей». Впрочем, легкой эту пехоту можно было считать разве что в сравнении с главным организмом — вновь сформированные «ежи» лишь на пару центнеров уступали весом своим предшественникам, принявшим на себя основной огонь защитников Периметра Рубрука.
Ввалившись на разгромленную, пылающую базу, Плавт уже не встретил там серьезного сопротивления. Ответив на скупой огонь отходящего взвода охраны мощным залпом пирофор, он для порядку отрядил в погоню за ускользавшей едой несколько десятков «охотников».
После чего смог, наконец, вломиться на бесхозные склады Госрезерва.
Задымилась, вздыбилась земля…
И вот уже не только слизни-охотники, но и центральный органоид ушли вниз, в бескрайние коридоры хранилищ мобилизационных запасов!
После чего наконец-то фаги смогли заняться своей основной задачей — пожиранием всей органики, лежавшей на складах. А если учитывать, что одних только мороженых говяжьих туш там хранилось за тысячу, пир ожидался мировой.
Но Плавт не чурался и каннибализма. Те «ежи», что для острастки погнали взвод охраны до космодрома, потом вернулись и взялись поглощать по всей базе дымящиеся останки органоидов.
Впрочем, для Плавта это было обыкновенное возвращение в лоно колониальной семьи ранее отчужденных масс с последующим их тщательным поклеточным, а то и побелковым упорядочиванием и тонкой настройкой структуры всего гигантского организма, волею хитрости и расчета заброшенного на эту неуютную планету.
Плавт спешил. Ему, в полном соответствии с меткой русской поговоркой, было всё полезно, что внутрь полезло. Он должен был оперативно и тщательно поглотить каждую кроху, годную для строительства новых органоидов и, главное, церебр.
Успеть, пока его не настигла месть хозяев.
При острой необходимости Плавт был способен и принимать решения, и воплощать их в жизнь невероятно быстро.
Поэтому прежде чем на базу подоспела восьмерка штурмовиков, чтобы сполна отработать по агрессору зажигательными бомбами, пронырливая бестия успела освоить почти всю органику складов Госрезерва и удрать обратно на дно озера.
Плавт был полностью удовлетворен.
«Пришел, увидел, победил» — так, наверное, решил бы он на свой счет, если бы был хоть немного знаком с античной культурой землян. Плавту сейчас было чем гордиться, гордиться самим собой перед самим собою.
Он только что счастливо избежал гибели от голода и холода, при этом основательно запасся питательной биомассой, вполне достаточной, чтобы быстро восполнить боевые потери организма, а самое главное — спокойно отрастить себе новые церебры.
И тогда, имея новый запас биологической прочности и в буквальном смысле живя с умом в виде пяти полноценных церебр, он сможет наконец-то передохнуть и решить, что же ему делать дальше…

Глава 3. На орбите

Май, 2614 год
Периметр Рубрука — опорная орбита
Планета Беллона, система Вольф 359

Маршрут «Для начала — на орбиту, а там — в зависимости от делового предложения», лаконично сформулированный Смагиным, выглядел простым и, очевидно, легко достижимым для столь опытного водителя космических посудин, каким был звездный волк Бирман.
Во всяком случае подробностей предполетной подготовки и даже старта я совсем не запомнил.
Да, наверное, и остальные мои компаньоны тоже, за исключением «короля», который был сделан если и не из легированной стали, то из крепчайшего прессованного космического льда уж точно.
Все мы просто провалились даже не в сон — забытье. Так что имей на наш счет какие-то коварные инструкции Бирман, нас давно бы уже загружали в какой-нибудь очередной обезьянник временного содержания гуманоидов и примкнувших к ним «королей».
Шутка ли! По Беллоне и окрестностям мотается как букет цветов в проруби троица землян сотоварищи с натуральным инопланетянином, которого, разумеется, надо срочно на стол, в оковы, и препарировать обстоятельно, с наслаждением, до последней клеточки!
Но пока все было чики-пики. Мы выбрались на орбиту и пилили по ней, примеряясь, куда бы нам посподручнее сорваться.
Бирман явно темнил, причем по-крупному, но мы покуда не форсировали ситуацию. Решительное объяснение откладывали подальше, радуясь каждой очередной сотне километров, отделявших нас от Периметра Рубрука.
И в этот благостный момент в руках Тайны появился пистолет.
Огромный черный пистолет с толстенным стволом.
И где она только его стащила?!
Допускаю, что это вообще была сигнальная ракетница из НАЗ — неприкосновенного аварийного запаса флуггера. Но ведь то мог быть и ЛП-6 — шестизарядный лазерный пистолет для самообороны от особо крупных хищных животных, взятый из того же НАЗ!
В любом случае, чтобы проделать в человеке или рефлексоре дыру эта штука вполне годилась.
Пистолет в руках Тайны смотрел Эру прямо в грудь.
— А теперь, — сказала Тайна, — хватит придуриваться. Я — прямой потомок капитана Надежина. И я хочу знать что случилось с моим великим предком. Ты это знаешь. Выкладывай.
— Все мы связаны, — уклончиво ответил командор, опорожнив добрую половину продуктового пакета НЗ, ворох которых нам только что выдал Бирман.
Подкрепиться — это было как нельзя вовремя. И послушать «короля» всегда полезно. Особенно после всех его туманных намеков, что уже бывал на Беллоне, но мед-пиво не пивал, зато видывал тут Плавта и «иметь с ним конфликт».
Я живо представил себе тот конфликт и решительно проголосовал за то, чтобы предоставить слово Эру. Тем паче, что неизвестно еще, когда представится такая возможность.
Но мне совсем-совсем не нравился пистолет в руках девушки!
— Тайна, пожалуйста, убери пистолет. Ты же видишь, что командор нам готов сам всё рассказать.
— И не подумаю. Я хочу, чтобы он немедленно, безо всяких увиливаний, ответил: что именно он знает про судьбу капитана Петра Алексеевича Надежина.
— Ты портишь хорошую историю, — сказал Эр спокойно. — Но ты спросить, я ответить. Твой великий предок Надежин не погиб. Коррекция: не погиб как гласили сообщения для меня.
— Подробнее! Что случилось здесь, в звездной системе Вольф 359, четыреста пятьдесят три года назад?!!
— Надежин думал, что поможет. Надежин боролся. Потом я улетел на Биль-лёну. Не имею данных.
— «Звезда» погибла?
— Я видел ее целой. Потом — не имею данных.
— Тайна, ну хватит уже!
С этими словами Смагин решительно вынул из ее руки пистолет. Так ловко, что девушка и глазом не успела моргнуть!
— Извините, командор, у нашей спутницы дурное воспитание.
— У всех землян дурное воспитание. Кроме Кость Я.

Но самое интересное, что после выходки Тайны командор не стал строить из себя оскорбленную невинность, а изъявил желание рассказать «хорошую историю»!
— Вы многое узнать от моих слов, — заверил нас Эр.
Мы с Федором не возражали, и командор кратко сообщил о чем пойдет речь. Вот в чем отличие военного человека от гражданского лица: в начале доклада всегда полезно сформулировать его основную суть, тезисно так сказать. Потому что в боевых условиях ты можешь свой докладец и не дочитать.
— Я поведаю о Дне Карлика. О Сингулярности. О встрече с землянами.
— «Сага об Отчизне»! Слова командора Эра, музыка сфер. Исполняется впервые для наивных и доверчивых землян, — так иронически прокомментировала Тайна предстоящий рассказ «короля» о Дне Карлика.
Из всех нас она единственная не то чтобы не доверяла инопланетянину… Скорее, призывала нас не принимать на веру совсем уж всё, сказанное командором.
— Это интересно? Без сомнения, — бурчала она в ответ на наши увещевания быть с Эром повежливей и тактичней. — Это занимательно? Еще бы! Но почему, мальчики, вы требуете от меня, чтобы я всему этому безоговорочно верила?
На самом деле причину возникновения той дистанции, которую Тайна держала с Эром, мы с Федором уже уяснили для себя на все сто.
Это была лишь ответная неприязнь со стороны девушки, носящей фамилию Надежина, в отношении чуждого нам существа, которое при одном упоминании этой фамилии тотчас принимало такой кислый вид, что хотелось немедленно хватить стакан щелочной минералки. Правда, это не мешало Тайне внимательно слушать рассказы Эра.
Она не перебивала рассказчика, не задавала вопросов, вообще не проронила ни звука, пока инопланетянин говорил.
— Я сильно прекрасно понимать ваше до конца неверие, что Плавт есть житель дна, — заверил нас Эр. — Но вы тоже думать, да? Больше Плавта на Отчизне не есть никто.
— И не ест никто, — не удержался я от дежурной остроты.
— И не жить никто, — без тени юмора добавил инопланетянин.
Гм… Если это чувство у командора и есть, то, видимо, слишком глубоко запрятано в кожистых складках его морщинистой души. Или оно уже порядком атрофировалось в горниле драматических событий, развернувшихся на их многострадальной планете при его самом непосредственном участии всего лишь несколько сотен лет назад!

* * *

Итак, Сингулярность Сингулярностью, а жизнь на Отчизне продолжилась.
В то время как Плавт строил свои циклопические искусственные вулканы, все, кто еще имел инфраструктуру, ресурсы и энергию, предпочли действовать так, словно ничего не случилось и планету по-прежнему ждет неминуемое Испепеление. Ну а оптимисты, поверившие в Плавта, знали, что Отчизна в этом варианте (планеты-сироты) обречена на полное вымерзание поверхности.
«Космисты» бросили все силы на то, чтобы освоить вновь обретенные технологии таинственной цивилизации «Т». Их первостепенной задачей был массовый выпуск суперсовременных Т-звездолетов для организации самой масштабной эвакуации населения, какую только могли предложить их конструкторы.
«Аграрии» же, ведомые светочем науки Оптоном Раку, начисто лишенным как страха перед возможной неудачей, так и элементарных тормозов, окончательно определились в приоритетах своей работы. Раку выдвинул сверхидею: в наикратчайшие сроки создать на основе вида «рефлексор» новых генно-модифицированных существ с невероятными способностями по сравнению с их предшественником на эволюционной лестнице! Таких существ, которые переживут полет планеты-сироты сквозь пустоту к новой звезде.
Невзирая на явный авантюризм этой затеи, ее поддержали и «космисты».
Ориентируясь на уже имеющийся парк транспортных звездолетов и рассчитывая на постройку новой армады до Дня Карлика, лидеры «космистов» заключили с Раку, ставшим к тому времени абсолютным гуру спасения мира, пакт о сотрудничестве.
Ведь «космисты» уже построили флот тихоходных фотонных звездолетов. Очень близких, по сути, к тем, на которых прилетели в систему Вольф 359 экипажи Панкратова и Надежина, но заметно более медленных — конструкция фотонников у рефлексоров оптимизировалась в пользу пассажировместимости.
Именно для этой, второй по счету, орды галактических беженцев и нужны были необычные существа. Им предстоял гораздо более долгий путь по сравнению с Т-счастливчиками, крайнее скудный питательный и кислородный рацион, отсутствие разносолов и элементарных бытовых удобств из-за необходимости загрузки максимально возможного количества топлива.
Также этот полный лишений и непредсказуемых осложнений вариант эвакуации не исключал сурового, но единственно возможного пути к спасению всей будущей колонии.
Анабиоз.
Погружение в долгий сон большинства пассажиров для тотальной экономии в пути буквально всего и вся. Обычные рефлексоры при всех их обширных физиологических ресурсах организма и высокой приспособляемости вследствие врожденного радиофильства долгого анабиоза не выдерживали. Нужна была «перепрошивка» на генном уровне, но для осуществления столь мощных модификаций нужен был УРП — универсальный репрограмматор. И Раку был абсолютно убежден: Плавт им таковой предоставит!

* * *

Когда в высоких кабинетах поднимались глобальные вопросы взаимной межвидовой политики («Чего Плавт хочет в конечном итоге? Не уничтожит ли он вскоре цивилизацию рефлексоров полностью?»), наиболее трезвомыслящие ученые разводили руками: по их мнению невозможно было предсказать мотивы и поступки интеллектуальной органической системы, далеко превосходящей любого носителя разума на планете.
Притом что сам Плавт не желал полной и окончательной гибели цивилизации рефлексоров. Для него рефлексоры были чем-то вроде особого вида симбиотической фауны, сотрудничество с которым может быть выгодным, полезным, поучительным для церебр… Да попросту развлекать сознание Плавта! Сознание, болезненно воспаленное от близости гибели в огне и оттого вынужденное решать проблему спасения.
Тем временем Оптон Раку не ставил никаких глобальных вопросов, он просто продолжал работу.
За двадцать лет до неумолимо приближающейся катастрофы Оптон Раку и экспериментальные подводные лаборатории «аграриев» с помощью генетической «перепрошивки» в активных полостях Плавта максимально приблизились к практическому бессмертию.
Сам по себе бессмертный, Плавт настолько успешно трансформировал клетки рефлексоров и менял направление физиологических процессов в их организмах, что вчерашний старик после «УРП-терапии» уже больше напоминал юношу!
Добрая половина женского населения Отчизны стояла в многомесячных режимах ожидания на запись в «камеры омоложения». Никто так не понимает мимолетности времени, как слабый пол, и двадцать лет для многих женщин Отчизны были вполне достаточным или, во всяком случае, привлекательным сроком, чтобы прожить его в неге и чудесных переживаниях.
И если многие рефлексоры давно уже волей-неволей были вынуждены свыкнуться с заветной формулой смысла дальнейшего существования на планете «Двадцать по двадцать равняется Жизнь», то теперь Жизнь свелась к последним двум десяткам лет в сухом и горьком остатке.
И женщины Отчизны надеялись прожить их достойно, купаясь в собственном обаянии молодости и красоты как в лучах закатного солнца.
Не останавливала их и нередко сопутствующая плавт-омоложению частичная потеря памяти…

Тем временем Раку буквально горел на работе. О нем испуганно шептались и в коридорах власти, и в научных аудиториях. Де, этот невероятный рефлексор обладает поистине феноменальной, кипучей энергией и умудряется одновременно оказываться сразу в нескольких местах — ключевых узлах работы с Плавтом.
Поговаривали даже о двойниках, к услугам которых будто бы прибегает Староста Генетики Спасения, как дружно именовали Оптона Раку все информационные издания по обе стороны экватора.
А кое-кто считал, что Раку уже давно клонировал себя в подводных лабораториях, которые с легкой руки какого-то анонимного остряка в правительственных кругах «аграриев» уже были прозваны «плавт-ораториями». И теперь он массово выпекает свои аналоги, точные копии себя как в генетическом, так и анатомическом плане, дабы сформировать из них костяк первого транспорта звездной армады № 2.
Раку был прекрасно осведомлен обо всех этих нелепых слухах. Некоторые из наиболее досужих и абсурдных вымыслов он считал целесообразным осторожно подогревать, сам же целиком отдался Контакту с Плавтом. Тем более, что время катастрофически поджимало, а планета всё более походила на развороченную хищным пралемуром колонию горных термитов.
Несмотря на то, что верфи для закладки пассажирских Т-звездолетов требовали технологических циклов столь же сложных и дорогих, сколь и долгих, выбора у планеты не было. На строительство стапелей были брошены все производственные мощности Альянса.
Что же до уже построенных «зодчими» Очагов и Ульев, то они сохранялись в законсервированном состоянии — насколько позволяла агонизирующая экономика.
Кто-то верил в эти Очаги. Кто-то всерьез надеялся, что Т-кораблей вместе с флотом фотонных звездолетов хватит на всех. Хотя лично командор Эр был уверен, что никто не сумеет эвакуировать с планеты даже одну сотню тысяч рефлексоров. А ведь в спасении нуждались миллиарды!
По мысли Эра, оставалось одно: смириться. Смириться с неизбежным и готовиться по возможности достойно встретить День Карлика. Последний день цивилизации.
А в успех Плавта — в успех Плавта он не верил.
Зато у командора Эра был штамм.
Абсолютный вирус.
Тотальное биологическое оружие.
Результат работы всех двадцати пяти этажей Университета.
Поставленная Старшим Зодчим Батом задача — найти оружие против Плавта — была решена.
Вопрос был лишь в том: когда?

Часть шестая. Сильвана

Глава 1. Надежин. Истине навстречу

Февраль, 2161 г.
Флагман Четвертой Межзвездной Экспедиции МКК-5 «Звезда»
Район планеты Павор, система звезды Вольф 359

Северное сияние я впервые увидел поначалу даже не в небе — отражением в глазах самого дорогого человека, Алены, тогда еще невесты.
Мы прилетели в Карелию, чтобы хотя бы неделю побыть только вдвоем. Словно знали, что после свадьбы нам ой как нескоро представится еще такая возможность. Это была пора радужных надежд и счастливых решений.
И сейчас я пытался вспомнить те оранжевые, зеленые, фиолетовые сполохи в темно-синем, почти черном небе полярного Севера. Именно тогда я впервые решился сделать предложение своей Аленке. Потому что в виду такого невероятного чуда уже не хотелось юлить, обманывать самого себя.
— Просто ты хочешь жить природосообразно. И это совершенно нормально для взрослого и сильного мужчины, — вздохнула Аленка, когда я силился объяснить свои чувства при виде этого невероятного небесного свечения, хотел растолковать, что оно горит сейчас в небе над нами не случайно, что…
Слова не находились, и тогда Аленка сказала все за меня. Но предложение все-таки я успел сделать первым.
С тех пор я твердо уяснил себе: правильное решение мало принять. Крайне необходимо успеть это сделать в тот зачастую наикратчайший срок, который тебе отведен судьбой.
И сейчас я вдруг отчетливо увидел некую точку, с которой должен был начаться отсчет чего-то абсолютно нового, неизвестного и оттого удивительно притягательного в жизни и меня, Петра Надежина, и десятков моих товарищей, и, возможно, миллионов землян, наших соотечественников…
Я и сам теперь был в этой точке, и те легионы обстоятельств, что привели меня сюда, к необходимости принять именно это Решение, уже не играли никакой роли.
Они сделали свое дело, мое же дело было за малым. Быть самому этой точкой, зафиксировать ее в умах ни много, ни мало — всего человечества, обозначить в истории освоения Галактики новый вектор развития.
Я, Петр Алексеевич Надежин, еще никогда не ощущал внутри себя такого… даже не запаса внутренней правоты, нет — это было бы слишком плоско, одномерно в понимании того, что я сейчас испытывал, принимая решение. И высокопарных фраз я не любил, стараясь избегать их в разговорах любого уровня…
Но сейчас я понимал себя как часть некой истины, и при всякой мысли об этом мне становилось и легче, и покойней на душе.
Как в те минуты, когда мы с Аленкой стояли, счастливые и умиротворенные, под ночным северным небом, дрожащим от сияющих сполохов, и думали, что смерти нет, бед и болезней тоже, а есть лишь светлое будущее, и никаких гвоздей!

* * *

Приведя в порядок мысли и чувства, — Надежин всегда сдержанно гордился, что может в случае необходимости запустить мозги и сердце в «синхронном режиме» — капитан приказал составить подробный отчет с полными данными расшифровки послания сильванского Абонента-1 — такое кодовое наименование присвоили радиоизлучающему орбитальному объекту.
В отдельном рапорте, прилагаемом к отправному информационному пакету и составленном по-военному четко и быстро, Надежин высказал уверенность, что даже малой толики полученной информации достаточно для обоснования отправки субэкспедиции на Сильвану.
Причем делать это нужно обязательно, потому что рейд на планету, по всем признакам населенную высокоразвитой цивилизацией, открывает перед земной наукой перспективы, которые пока невозможно оценить даже приближенно.
В конце рапорта Надежин лаконично пояснил, почему возглавить рейд на Сильвану должен именно он, то есть командир всей экспедиции.
По его мнению, путешествие «Восхода» и «Звезды» с учетом вновь открывшихся обстоятельств вступает в решающую фазу. Мотивацию по поводу командования группой непосредственно на месте высадки Надежин изложил без обиняков:
«Вместе с тем обстановка на Сильване может потребовать принятия уже на месте быстрых и, возможно, жестких решений. Принимать подобные решения уполномочен только командир всей экспедиции. Управление в дистанционном режиме каждой возникающей нештатной ситуацией, неизбежной при контакте, чересчур осложнит работу группы высадки, потребует значительных, ничем не оправданных затрат времени, и к тому же чревато ошибками либо неточностями ввиду возможных естественных или даже искусственных помех связи.
Поэтому принимаю решение…»
Решение свое Надежин планировал первым делом разъяснить своим штатным заместителям, ключевым членам экипажа звездолета. А затем — и всему личному составу «Звезды» на общем собрании экипажа.
Но это будет позже… А сейчас нельзя было тратить ни одной лишней секунды!

* * *

Вначале я сказал те же слова, что и тогда, в Облаке Оорта, за минуту до плазменного выстрела «ловца комет».
— Экипаж, внимание, говорит капитан! Беру управление на себя…
В принципе, этого было достаточно. Я мог дать тягу на маршевые двигатели (конечно же — плавно, в мои цели не входило переломать десяток чужих рук, ног, ребер), изменить ориентацию корабля в пространстве, мог произвести любую манипуляцию с траекторией.
Но поскольку маневр все-таки не был экстренным в прямом смысле слова, то есть речь не шла, к примеру, об уклонении от столкновения с метеоритом, и, соответственно, секунды не поджимали, я лишь включил ревун, световые транспаранты «ПО МЕСТАМ! ПРИГОТОВИТЬСЯ К ПУСКУ МАРШЕВЫХ!» и под бодрящие рулады тревожной сигнализации продолжил:
— …Согласно Уставу Экспедиции, позволяющему командирам кораблей в преддверии и в ходе контакта с внеземным разумом и в других ситуациях исключительной важности вносить оперативные изменения в полетный план, я принял решение. Мы меняем курс, увеличиваем скорость и движемся на перехват так называемого d-компонента, Сильваны — планеты с тремя кольцами искусственного происхождения, которой суждено через сто суток столкнуться со звездой Вольф 359 и исчезнуть бесследно. Да, мы рискуем, но вся наша экспедиция с первого дня была риском. Догнав Сильвану, мы получим не менее пятнадцати дней для исследования этого удивительного феномена. И, я надеюсь, мы не будем разочарованы результатами. Я уверен, что мой экипаж поймет и поддержит мое решение.
Я замолчал. И, одними губами прошептав «Боже, помоги», включил маршевый двигатель на минимальную мощность — одну сотую полной тяги.
Если кто-то находился сейчас в отсеке без искусственной тяжести и при этом по каким-то причинам проигнорировал сигнализацию, он не сломает себе шею, а начнет очень-очень медленно, как сухой осенний лист, опускаться на переборку. И у него еще будет полно времени понять, где вскоре образуется «пол», где «потолок» и как ему посподручнее закрепиться ремнями.
С полминуты в ходовой рубке стояла тишина, нарушаемая лишь жужжанием вентиляции и тихим гудением электрики.
Наконец пошли доклады из отсеков.
— Здесь двигательный, — послышался голос Каплана. — Мы одобряем ваше решение, Петр Алексеевич.
— Здесь оранжерея, — это была наш ксенобиолог Софья Леонова. — Камень с плеч, командир. Спасибо вам!
— Здесь камбуз. Отличные новости!
— Здесь обсерватория. Мы в восторге, Петр Алексеевич.
— Говорит Человек в Железной Маске, — это был, конечно же, наш химик, Хассо Лаас. — Виват, капитан!
И так — отсек за отсеком.
Я слышал, как бьются сердца моего экипажа — в такт с моим.
Промолчали только мой заместитель, генетик и криобиотехник.
Что ж, ничего другого я не ожидал.
Я неспешно довел тягу до тридцати процентов и наша «Звезда», набирая скорость, помчалась навстречу таинственной планете.

* * *

«Звезда» совершала маневр, ставший неожиданным для всех, кроме капитана. Только он знал в точности, почему их звездолет внезапно изменил курс и резко прибавил скорость.
И уже в ходе маневра Петр Надежин сообщил экипажу о своем решении, главным противником которого он был лишь сутки назад: «Звезда» начинает погоню за только что открытой планетой Сильваной!
Приняв решение, капитан не тратил времени зря.
Когда восхищенный экипаж бурно обсуждал происшедшее, Надежин по экстренной связи уведомил капитана «Восхода» Панкратова о том, что он принял твердое решение догонять Сильвану.
«Восходу» же было предписано планово идти к Беллоне, которая и была определена местом будущей встречи обоих кораблей.
Удивленный, заинтригованный и всерьез задетый за живое капитан Панкратов потребовал объяснений. Однако тут же получил вежливое, но твердое уведомление, что это решение обусловлено должностью командира экспедиции и посему о консультациях на предмет его целесообразности не может быть и речи.
Сухой канцелярский стиль сообщения несколько отрезвил возмущенного капитана «Восхода», но конфликт уже был налицо.
Между тем решение своего бравого командира экипаж «Звезды» поддержал практически единогласно. Из тех же троих, кто не разделил восторгов экипажа, каждый имел право на тревоги и волнения.
Генетику Камалову не понравилось, что решение принято столь резко, импульсивно; однако своего мнения в открытую он высказывать не стал, предпочитая доверить его служебной почте.
Криобиотехник Васильев не был до конца уверен, что решение принято собственно субъектом Надежиным, а не некоторым альтернативным центром принятия решений внутри капитанского «я».
И, наконец, первый заместитель Надежина, Чепцов, просто обижался, что решение принято без его участия.
Цейтнот заставлял «Звезду» ускоряться, что приводило к росту перегрузок и неизбежных в таких случаях мелких поломок, на которые не хватало ни рук, ни всё того же стремительно тающего времени.
В судовом журнале «Звезды» и личном дневнике капитана Надежина сохранились подробные описания разного рода инцидентов и нештатных ситуаций.
Так, случилась разгерметизация одного из технических отсеков корабля, ставшая результатом удара микрометеорита. После чего четверо добровольцев из экипажа, в условиях постоянной перегрузки, достигающей пороговых значений, осуществили срочный ремонт, заварив повреждения плазменной горелкой.
Для этого им пришлось надеть страховочные пояса и фиксировать друг друга мануально — так академично сформулировал Надежин почти цирковой аттракцион, исполненный четверкой смельчаков, вынужденных в ходе сварочных работ удерживать друг друга за ноги как заправские силовые акробаты!
Затем наступил черед и пилоту-оператору Ярославу Коробко показать класс. Что Ярослав и исполнил с присущей ему лихостью и театральностью, сбив точно направленным зондом «Кварк» весьма неприятную комету.
Комета эта летела почти параллельным курсом со «Звездой». Долгое время ее вообще не замечали, но когда она под воздействием солнечного ветра вдруг распушила широченный хвост…
— Сманеврировать должным образом у нас, боюсь, возможности уже нет, — констатировал Надежин, ставя задачу Коробко. — Серьезные поперечные перегрузки сейчас недопустимы, курс менять и подавно нельзя.
— Понимаю, — кивнул Ярослав. — Но с ней что-то надо делать. Вы только поглядите на этот хвост! Он растет с каждым часом! Раскаленные газы, сопутствующие мелкие частицы… это же такая абразивность! Не говорю уже…
— Вот и славно, — перебил его Надежин, не желая влезать в подробности. — Сбей эту заразу, дружище, и дело с концом.
— Не беспокойтесь, командир. Оприходуем эту гуппёшку, — отозвался пилот-оператор, пробежавшись пальцами по клавишам одного из своих пультов как заправский пианист. Руки Ярослава жили с его светлой головой душа в душу!
Надежин уже покидал рубку пилота-оператора, однако замешкался в дверях.
— Какую такую гуппёшку? — Поморщился он.
— Да это рыбка такая, — улыбнулся Коробко, — гуппи называется. Я в детстве аквариумистикой увлекался, начинал как раз с них. У этих гуппи хвостищи здоровенные, и формой точь-в-точь как у нашей кометы, — Ярослав кивнул на экраны мониторов. — Да и мозгов, думаю, столько же, — тихо проворчал он.
— Не собьешь — закажу здоровенную мраморную гуппи на твою могилку, — Надежин шутливо погрозил Ярославу кулаком.
— Так точно! — Выпалил пилот-оператор и шутовски щелкнул каблуками, умудрившись проделать эту операцию сидя и при полном отсутствии оных на его мягких хлопчатобумажных туфлях.
И пилот вновь пробежался по клавишам и тумблерам — особо важные операции Коробко предпочитал выполнять не программно, а вручную, «на железе», чтобы не терять квалификацию.
Хотя, по большей части, это было данью присущей ему любви к театральным эффектам. Чтобы на чистом «ручнике» вывести на комету один из зондов «Кварк» со специальной боевой частью мощностью пять мегатонн, любому другому пилоту с борта «Звезды» сейчас потребовались бы три часа в лучшем случае. А Надежин получил рапорт об уничтожении цели спустя один час двадцать две минуты!
Да, Ярослав Коробко был лучшим специалистом военно-космических сил России по дистанционному управлению беспилотными зондами, подлинным виртуозом своего дела.
Кроме того в перечень умений Ярослава входило уверенное пилотирование вертолетов и двух специальных самолетов, имеющихся на борту корабля для ускорения перемещения экспедиционных групп на планетах с атмосферой.
С таким «бортстрелком» Надежин чувствовал себя спокойно, мысленно уже пребывая на орбите Сильваны.
Вполне могло случиться, что эвакуироваться с нее придется в считанные минуты. А о том, что их может поджидать на самой Сильване, Надежин предпочитал пока даже и не думать.

* * *

Первый разговор с Панкратовым после окончательного оформления маневра в сторону Сильваны у Надежина поначалу складывался трудно. Можно сказать, не складывался вовсе.
— Я решительно не понимаю тебя, Петр.
Даже по радиосвязи было заметно, что Панкратов расстроен, хотя и пытается до поры до времени сдерживаться.
Ничего не поделаешь, слухи всегда бегут как крысы, и это стопроцентно верно даже для безвоздушного пространства. Экипаж «Восхода», едва лишь стало понятно, что «Звезда» уходит к Сильване, немедленно разделился на две неравных части.
Большинство под действием эмоций считало капитана Надежина чуть ли не предателем, осуждало коварство командира «Звезды» и даже предлагало броситься за ним вдогонку. Последнее предложение исходило от наиболее честолюбивых «восходовцев», понимавших, что их коллеги из экипажа «Звезды» только что устремились прямиком в Историю.
— Победителей не судят, — философски изрек Борис Германович Шток, и в словах железного старца помимо досады Панкратов отчетливо услышал нотки зависти. Той самой зависти человека науки, которая одних подвигает на яростный поиск и трудные открытия, других же — на изнуряющие кабинетные войны и административные интриги.
Многие прочие «восходовцы», преимущественно молодежь, давно уже рвавшаяся в бой, соглашались, что Надежин действует по Уставу Экспедиции, а значит, как ни крути — прав.
Ибо, как заключил горячо поддержавший решение Панкратова первый пилот «Восхода» Володя Кульчицкий, буква Устава Экспедиции суха, но древо ее должно всегда пышно зеленеть. И сейчас наступил ровно тот случай, который судьба отпускает даже не отдельно взятому человеку — всему человечеству, быть может, в первый и последний раз за всю его историю. И как можно отказываться от такого подарка судьбы?
— Командир всегда прав, — поддержал Кульчицкого инженер-двигателист Всеволод Орлов, втайне от всех мечтавший о месте старшего инженера и заветной связке пластиковых карт с вожделенным Пятым Ключом. — Даже если он не прав. Но мы будем не правы стократно, если начнем обсуждать уже отданные приказы. Хотя, конечно, на Сильвану могли бы взять и кого-то с «Восхода» — считаю, мы это все-таки заслужили.
Капитан Панкратов если пока и не слышал таких высказываний собственными ушами, то во всяком случае предполагал, что подобные настроения витают среди членов его экипажа. Непременно найдутся те, кто не осудят Надежина, наоборот, сочтут его шаг поступком настоящего мужика, смелого, решительного и способного проявить инициативу самого крутого замеса.
Но как капитан звездолета Геннадий Андреевич Панкратов имел право второго голоса, о чем не преминул с первых же минут того исторического сеанса радиосвязи напомнить Надежину, чья «Звезда» с каждой минутой уходила все дальше от основного маршрута экспедиции.
— Право голоса безусловно имеешь, — подтвердил Петр Алексеевич, выслушав ледяной тон Панкратова, требующего объяснений. — Однако право окончательного решения — и ответственность за его принятие тоже, смею тебе напомнить, Гена! — лежит только на командире экспедиции. Надеюсь, ты еще не забыл, кого им назначила Земля?
— Н-не забыл, — ответил Панкратов, чувствуя, как в нем начинает закипать глухая, темная обида. — Но мы сейчас находимся в поиске, Петя. По сути, в космической разведке. А у разведчиков есть х-хорошо известное тебе железное правило: каждый имеет право высказаться в интересах дела. Независимо от с-субординации.
В последнее слово командир «Восхода» вложил, наверное, всю горечь и сарказм, накопившиеся в нем с той минуты, когда он понял суть внезапного маневра «Звезды».
— Я согласен и потому внимательно вас выслушал, Геннадий Андреевич, и непременно приму к сведению ваши соображения, — ответил Надежин. — Но своего решения не изменю даже из уважения к безусловным заслугам экипажа «Восхода» и лично вас как командира звездолета. Приказ остается прежним. «Звезда» идет на сближение с Сильваной, а «Восход» берет курс на Беллону.
Надежин помолчал, давая коллеге до конца переварить сказанное, после чего добавил:
— Пойми, Гена, я иду на величайший риск. Возможно, «Звезде» придется срочно уходить от Сильваны. Возможно, мы вообще не сумеем высадиться на нее. «Звезда» может погибнуть там по десяткам причин, заранее просчитать которые сейчас просто невозможно. У нас практически нет никаких достоверных данных о ситуации на ее поверхности. И «Восход» — наша единственная надежда на спасение. Своевременное спасение, Гена.
— И это мне сейчас говорит тот, кто еще совсем недавно к-категорически отрицал даже саму возможность отправки звездолета на Сильвану?! — Деланно изумился Панкратов. — И напоминал, что мы не только хладнокровные астрогаторы, но еще и отцы-командиры? Как вы п-полагаете, — Панкратов понизил голос, невольно копируя своего товарища и коллегу, — достаточно ли это опасно для наших кораблей? А высаживаться на поверхность гигантской п-пороховой бочки — так ли уж это способствует здоровью наших экипажей?
— Не ёрничай, — устало произнес Надежин. — Да, всё это я тебе говорил не далее как сорок часов тому назад. Но теперь ситуация кардинально изменилась.
— Поставить судьбу всей экспедиции под удар из-за одной-единственной картинки невесть от кого и к тому же не подлежащей однозначной трактовке? В одночасье менять свои приказы на прямо противоположные — это пристало тому, кто увенчан лаврами отца-командира?
— Я понимаю тебя, — вздохнул Надежин. — Но своего решения не изменю. Характер полученного послания — а оно в миллион крат информативнее, нежели любые другие сигналы и вроде бы сообщения, когда-либо полученные нами из глубин космоса, ты и сам уже мог в этом убедиться — дает мне основания совершить именно те действия, которые ты сейчас пытаешься опротестовать. Там, на Сильване… там истина, Гена. Или, во всяком случае, часть ее. Я в этом сейчас абсолютно уверен.
Он сделал паузу, наверное, ожидая ответных слов коллеги. Но их не последовало. Панкратов молчал.
— Что ж, Геннадий Андреевич, — голос Надежина был ровен и бесстрастен. — Коль скоро единодушия у нас с тобой пока нет, возвратимся на время в рамки сугубо уставных взаимоотношений. Идет?
— Я готов, Петр Алексеевич, — твердо сказал Панкратов. К счастью, его видеоканал был отключен, и Надежин не мог видеть, как он страшно побледнел в эту минуту. — Какие будут указания?
— В ближайший час ты получишь соответствующий информационный пакет, — ответил Надежин. — Он будет содержать схему основных действий и маршрута дальнейшего движения «Восхода». Разумеется, в общих чертах. Детали возлагаю на тебя, Геннадий Андреевич. Не сомневаюсь, что ты их оперативно проработаешь и реализуешь максимально эффективно. Следующий сеанс командирской спецсвязи — по расписанию, через двадцать четыре часа. Конец связи.
— Конец, — пробормотал Панкратов и устало откинулся в капитанском кресле.
Он сейчас чувствовал опустошение в душе и одновременно — странную легкость, даже облегчение. С этой минуты вся ответственность за дальнейший полет обоих кораблей лежала уже не на нем. Его удел — разве что мелкие детали, которые ему отныне следует прорабатывать и реализовать.
— Максимально эффективно, — процедил он сквозь зубы и вслед за тем жестко припечатал к столу большую сильную ладонь. — Всенепременно… Будь сде, царь-батюшка.
Он откинул кресло назад еще дальше. Перед глазами Панкратова был только подволок отсека, без единого изъяна и даже пылинки. Идеально чистый, стерильный и оттого кажущийся таким близким подволок.
— Что ж, отныне ты — надежа-государь, Петя, — прошептал он, почти физически представляя, как стальной лист начинает опускаться, вдавливая его голову в плечи, тело — в кресло, а кресло — в такую же стерильную, искусственно-безжизненную палубу, как и все здесь вокруг. — Теперь в твоих и только твоих руках истина, как ты выражаешься. Тогда в добрый час, Петя. Смотри только, не подавись этой своей истиной, дружок. Иногда, знаешь ли, для этого вполне достаточно и одного крохотного кусочка.

Глава 2. Надежин. Есть контакт!

Апрель, 2161 г.
Флагман Четвертой Межзвездной Экспедиции МКК-5 «Звезда»
Район планеты Сильвана, система звезды Вольф 359

В знаменитой застольной песне русских космонавтов «Когда не хочешь водки», авторство слов которой молва приписывает самому Басу — Генеральному Конструктору наших кораблей Леониду Владимировичу Басистову — есть такие строки:
— И пусть кипят пионы — не надо громких фраз.
Расплавленные дюзы пускай вывозят нас!
Мы с Генкой Панкратовым не раз певали ее за рюмкой чая, потому что это — честная песня, правильная и единственная в своем роде.
Вот так и «Звезда», одна-одинешенька, упрямо перла к Сильване со скоростью четыреста километров в секунду. По меркам межзвездного полета это, конечно, весьма скромно. Но внутри планетной системы, тем более такой маленькой как у Вольфа 359, мчаться с такой скоростью — и удаль, и серьезный риск. Но медленней было нельзя — с каждым часом Сильвана подходила к красной звезде всё ближе, и всё меньше времени оставалось у нас для исследований.
По заветам Эдика Изюмцева мы стравили спекуляр за борт.
Затем бригады по пять человек каждая, в три смены, то есть непрерывно, день за днем, ночь за ночью, занялись демонтажом насосов спекуляра. Оставляли только по одному на щит — чтобы было чем закачать абляционное рабочее тело в будущем.
Наш Рубикон мы пересекли буднично.
Мое решение гнаться за Сильваной само по себе еще не отсекало «Звезду» от возможности возвращения домой, на Землю.
Но когда куски двух первых спекуляр-насосов покинули воздушный шлюз и, кувыркаясь, полетели в радиант созвездия Льва — это и был наш Рубикон. Ведь отныне «Звезда» уже ни при каких условиях не могла на субсветовой скорости самостоятельно преодолеть расстояние между системами Вольф 359 и Солнечной.
Радиопередача с Сильваны повторилась еще дважды. Интервалы времени, разделявшие трансляции (примерно 28 часов), и дополнительные замеры, проведенные нашими спецами — Вадимом Полюшкиным и радиофизиком Димитром Пейчевым — позволили установить, что сигнал идет с некоего объекта, находящегося на высокой орбите Сильваны.
Причем объект этот ведет трансляцию только из одного, строго определенного сегмента орбиты. Каковой сегмент, заметим, будучи спроецирован на поверхность Сильваны, давал центр громадного океана побольше земного Тихого. (По этой причине наш геолог, Светлана Руцкая, в шутку назвала океан Тишайшим.)
Мы немедленно ориентировали ближайшую станцию «Феникс» (напомню, что еще два «Феникса» с борта «Восхода» тоже двигались к Сильване, но с существенным отставанием в миллионы километров) на слежение за Абонентом-1.
Увы, объект оказался неконтрастен. Как в оптическом, так и в радиолокационном диапазоне. Настолько неконтрастен, что сразу же возникали мысли о космическом камуфляже, радиопоглощающих покрытиях и прочих военных ухищрениях.
Поэтому на снимках, переданных «Фениксом», разглядеть удалось немногое.
Борис Багрий высказал предположение, что мы имеем дело с небольшим естественным спутником вроде Деймоса, поверхность которого покрыта чем-то вроде графитовой сажи.
Вершинин посчитал, что перед нами крупная орбитальная станция.
Димитр Пейчев предложил самое экономное решение загадки: по орбите летает заурядный беспилотный ретранслятор, а передача ведется из Тишайшего океана узким лучом с полностью подавленными боковыми лепестками направленности, из-за чего мы первоисточник передачи и не можем засечь.
Как бы там ни было, на следующие сутки наша станция «Феникс» вдруг перестала выходить на связь.
Внушительное расстояние не позволяло наблюдать ее удовлетворительно в оптические телескопы, так что Вершинин с Багрием разглядеть в расчетной точке попросту ничего не смогли…
После внезапной и загадочной потери «Феникса» ко мне пришел Камалов. Он был бесконечно серьезен.
— Петр Алексеевич, из сегодняшнего ЧП мы должны сделать самые спешные и самые серьезные выводы.
— Вы про «Феникс»?
— Именно так. Прошу вас немедленно провести мероприятия, предусмотренные Параграфом 17 Экстренного Протокола.
— Вы предлагаете мне считать, что против нас был произведен акт агрессии и ввести первую степень боевой готовности? На основании того, что произошел отказ оборудования на борту беспилотной межпланетной станции?
— Я предлагаю вам считать, что беспилотная межпланетная станция уничтожена. Предположительно сильванцами. Либо представителями некой третьей стороны. В любом случае, первая степень боевой готовности крайне желательна.
Я постучал пальцами по столешнице.
«Все они параноики… — Подумал я. — Там, в камаловской конторе… Но с другой стороны…»
— Согласен с вами, Давлат Наилевич. Заодно и ребята развлекутся.
В ответ Камалов дежурно улыбнулся.

* * *

«Ребят» у нас было пятеро: ЗКК, ПП, ВП, АГ, ПО.
Или, выражаясь человеческим языком:
— заместитель командира корабля Сергей Чепцов;
— первый пилот Алексей Жиздрин;
— второй пилот Анастасия Крылатская;
— астрогатор (штурман) Павел Марков;
— пилот-оператор Ярослав Коробко.
Ну а шестым был я, но это как бы само собой разумеется.
Вшестером мы составляли ОЛС МКК — основной летный состав межзвездного космического корабля. Мы и только мы имели достаточный уровень летной и общей боевой подготовки для того, чтобы при необходимости вести маневренные бои в космосе.
По Параграфу 17 мы должны были привести в полную боевую готовность ракетопланы проекта «Барк-2», имевшиеся на борту корабля — «Лебедь» и «Альбатрос».
Но сами по себе ракетопланы не являются носителями оружия в классическом понимании этих слов. Ведь «Лебедь» и «Альбатрос» не боевые, а воздушно-космические транспортные системы. Проще говоря: грузопассажирские катера, созданные для того, чтобы мотаться между орбитой и поверхностью планеты или, к примеру, достичь естественного спутника планеты, изучить его и вернуться обратно на опорную орбиту.
Правда, «Лебедь» и «Альбатрос» были дооснащены внешними и внутренними узлами крепления для различных зондов, а также достаточно мощными радиолокационными станциями, боевыми компьютерами и другим полезным РЭО.
Так что бортовое оборудование позволяло ракетопланам заметить НЛО-агрессор на солидной дистанции, определить элементы его траектории и выпустить в его направлении зонды.
А вот зонды уже…
Зонды у нас были разные. Три основных типа, достойные отдельного упоминания, это «Кварк», «Адрон», «Кобальт».
«Кварки» — самые маленькие, круглые, диаметром полтора метра. Они похожи на старомодные морские мины с рожками контактных взрывателей. В действительности эти «рожки» являются дюзами, позволяющими «Кваркам» совершать очень резкие маневры. «Кварки» — чисто космические аппараты, неспособные входить в атмосферу и предназначенные штатно для действий на удалении не более 40 тысяч километров от носителя.
«Адроны» — уже достаточно представительные пятиметровые беспилотные самолеты дельтавидной формы. Эти способны выполнять многосуточные полеты, входить в атмосферу планет, планировать в ней, совершать мягкую посадку в случае необходимости.
И, наконец, зонды типа «Кобальт». «Звезда» имела таких только четыре штуки, «Восход» — шесть. В сложенном виде «Кобальты» представляют собой пирамиду с основанием в виде равностороннего треугольника с длиной стороны шесть метров. Покидая транспортный отсек ракетоплана, «Кобальт» раскрывается и превращается в двадцатиметровую валькирию…
И горе тому супостату, который увидит «Кобальт» в его немирной, военной аватаре!
Конструкция любого из зондов — будь то «Кварк», «Адрон» или «Кобальт» — модульная.
В мирном варианте они снабжаются модулями, предназначенными для проведения всесторонних астрофизических и планетографических исследований. Там и счетчики частиц, и магнитометры, и гравиметры, и газоанализаторы, и буры, и манипуляторы для сбора образцов, и контейнеры для их транспортировки…
«Кобальты» также могут выполнять транспортные задачи. В этом случае они снабжаются герметичным амортизированным модулем для перевозки двадцати тонн грузов. До некоторой степени это относится и к «Адронам», но их грузоподъемность существенно ниже.
Ну а если вариант полезной нагрузки немирный…
Тогда, дорогие зеленые человечки, получите всё, чем богата Россия XXII века. Ракеты «космос-космос» и «воздух-воздух», ракеты-пенетраторы для нанесения ударов по массивным и сильнобронированным целям, орбитальные бомбы, сверхтяжелые «адские машины», предназначенные для того, чтобы превратить зонд в одноразовый камикадзе чудовищной разрушительной мощи…
Ну и всякие вещички поделикатнее: лазерные и ионные пушки, обычные огнестрельные автоматы, одноразовые кинетические «картечницы» и прочее, прочее…
Соответственно, каждый ракетоплан, оснащенный зондами с полезной нагрузкой военного назначения, превращался в центр боевой стаи беспилотников. Такая стая, набранная из разнотипных зондов, могла атаковать, могла обороняться, могла наблюдать…
Основную рутинную работу по выдаче управляющих команд выполнял боевой компьютер ракетоплана, с которым электронные мозги всех зондов тесно сотрудничали. Но также огромная роль принадлежала и офицеру, занимающему место пилота-оператора. Именно от него зависело принятие важнейших тактических решений. Также он мог в любую секунду взять управление выделенным зондом на себя.
Что же касается самой «Звезды», то она, как и ракетопланы, специализированного встроенного вооружения не имела. Мы могли применять с борта «Звезды» ту же номенклатуру зондов, что и с борта ракетопланов, с теми же вариантами полезной нагрузки.
Однако отсутствие специализированного встроенного вооружения еще не означает полную невозможность вести космический бой.
Непонятно?
Поясню. Фотонный двигатель межзвездного корабля является мощнейшим излучателем из всех, когда-либо созданных землянами. В ходовом режиме он излучает поток частиц высокой энергии шириной триста метров, который толкает корабль вперед с огромной силой. Этот поток способен испепелить любой объект на расстоянии в десятки километров за кормой корабля. Конечно, впечатляющая дистанция, но десятки километров по космическим меркам — это очень мало.
Однако у наших фотонных двигателей существовал и особый, так называемый Закрытый Режим…

* * *

Еще несколько недель мы провели в непрерывных трудах и хлопотах.
Демонтировали и выбросили насосы спекуляра.
Переместили многие сотни тонн клади в пределах грузовых отсеков, чтобы восстановить балансировку корабля.
Основной летный состав привел в полную боевую готовность как оба ракетоплана, так и свыше сорока зондов. Вместе с инженерами мы протестировали под тысячу различных боеприпасов, определили варианты боевой нагрузки и порядок использования зондов в зависимости от уровня угрозы.
Затем настало время сбрасывать скорость.
На левом траверзе горел зловещий красный карлик — Вольф 359. Визуально он был уже крупнее Солнца при наблюдении с орбиты Земли.
Почти прямо по курсу, с точностью до упреждения и необходимого в целях безопасности бокового смещения, голубела Сильвана. Огромная землеподобная планета, полная тайн…
Я развернул «Звезду» кормой к Сильване, дал тягу на фотонный двигатель и мы начали первый этап торможения.
Когда двигатели отработали и мы вновь временно перешли в инерционный полет, ко мне в каюту пришел Щедриков.
— Вот, Петр Алексеевич. Кажется, раскололи послание. Ну, голосовую часть.
— Долгонько возились.
— Не хотелось спешить. Чтобы не было скоропалительности всякой. Вы понимаете.
— Что ж, огласи.
— Лучше сами прочитайте.
Я взял протянутый Щедриковым компьютер-планшет.
«Внимание! Внимание! Внимание!
Говорит Пламя. Говорит Пламя. Говорит Пламя.
Обращаюсь к двум кораблям, идущим с той стороны Галактики.
Сближение запрещено. Сближение опасно. Сближение запрещено.
Оценка ваших действий негативная.»

— Так «опасно» или «запрещено»? — Спросил я у Щедрикова. — И в каком смысле? Согласись, тут множество оттенков смысла.
Но ответить лингвист не успел. На мой командирский информационный терминал поступили одновременно экстренное штурманское предупреждение и рапорт моего зама Сережи Чепцова:
— К «Звезде» на большой скорости приближаются два НЛО. Запросы игнорируют. Идентификации не поддаются, поперечных маневров не совершают, траектория движения — встречная. Предварительная эвристическая характеристика намерений — агрессивная.
— Вас понял. По кораблю объявляется боевая тревога. Повторяю: боевая тревога!

* * *

Влетев в ходовую рубку, я немедленно пристегнулся в командирском кресле и оттарабанил положенные Экстренным Протоколом ритуальные фразы:
— Говорит полковник военно-космических сил Российской Директории Надежин. Властью, данной мне народом и правительством России, объявляю корабль «Звезда» боевым вымпелом в зоне конфликтных действий и принимаю командование на себя. Старшему инженеру прибыть в ходовую рубку и провести вскрытие кодовых таблиц СБЧ…
В то же время, по боевой тревоге…
…Ракетоплан «Лебедь» под управлением первого пилота Алексея Жиздрина и с астрогатором Павлом Марковым в качестве пилота-оператора, имея на борту восемь «Кварков», два «Адрона» и «Кобальт», снялся со стыковочного узла и, легонько пыхнув дюзами, вышел на правую раковину «Звезды», в полной готовности к запуску зондов с боевой нагрузкой.
…Ракетоплан «Альбатрос» с Чепцовым и Крылатской перешел в высшую боевую готовность, но пока оставался на борту «Звезды».
…Пилот-оператор Ярослав Коробко занял свое рабочее место, надел шлем и перчатки виртуального управления и вывел в космос тяжелый зонд «Кобальт». После чего, получив от меня формальное подтверждение, отправил его навстречу НЛО. Пока что — без разрешения на открытие огня.
…Генетик Камалов зашел в ходовую рубку и молча сел в пустующее кресло второго пилота. Он ничего не сказал мне, я ничего не сказал ему.
…Инженер систем жизнеобеспечения Мережко, криобиотехник Васильев, астробиолог Леонова, астрофизик Багрий, физик-ядерщик Харитонов и ряд других членов экипажа заняли места в различных отсеках согласно боевому расписанию в полной готовности вести борьбу за живучесть корабля.
…Лингвист Щедриков и кибернетик Полюшкин, используя свои богатые наработки в языке сильванцев, пытались докричаться до НЛО из радиорубки. В целом они следовали стилистике послания от Абонента-1:
— Внимание! Внимание! Внимание! Говорит корабль с той стороны Галактики. Говорит корабль с той стороны Галактики. Идем сближение. Сближение хорошо. Сближение безопасно. Сближение дважды два четыре. Несем мир. Несем ноль. Ты дать место. Ты дать мир. Ты дать ноль.
(«Дважды два четыре», как мне пояснил Полюшкин, в линкосе Фройденталя используется как универсально понятный выразитель категории «истина». А «ноль» служил элементарным синонимом категории «покой».)
НЛО ничего не ответили и ускорились. Скорость сближения, таким образом, составила почти триста километров в секунду. Неопознанные объекты шли прямо на «Звезду» с явным намерением ее таранить!
Медлить было нельзя. Времени на предупредительную стрельбу попросту не оставалось!
— Приказываю: уничтожить оба неопознанных летающих объекта!
Этот мой приказ касался и экипажа «Лебедя», и Ярослава, управляющего «Кобальтом».
В стрессовой ситуации мы, полковники ВКС, соображаем очень быстро.
В ту же секунду я осознал, что…
…Обломки сбитых НЛО всё равно пересекутся с нашим курсом…
…Более того, подобно выстрелу картечи, обломки перекроют достаточно широкий конус, так что маневрировать уже поздно…
…Ввести в Закрытый Режим фотонный двигатель, обращенный сейчас к Сильване, а значит и к НЛО (поскольку мы закончили первый этап торможения и готовились ко второму), и использовать его в качестве сверхмощного боевого излучателя мы тоже не успеваем. Но «не успеваем» не значило, что успевать не надо, и я немедленно отдал соответствующие указания инженеру-двигателисту…
…Если хотя бы один серьезный обломок НЛО стукнет по отражателю фотонного двигателя и, что неизбежно, проделает в нем дыру, мы двигатель никогда больше не включим. Ни в обычном режиме, ни в Закрытом…
Решение принял мгновенно: развернуть корабль на противника носовыми щитами.
— Внимание, маневр! Поперечная перегрузка! — Выдохнул я в интерком предупреждение и — медлить было нельзя! нельзя! — тут же дал тягу и на носовую, и на кормовую группы маневрово-ориентационных двигателей.
«Звезда» пришла в движение вокруг своего центра масс. Чтобы развернуться на без малого сто восемьдесят градусов кораблю требовалось двадцать семь секунд.
Прогноз по столкновению с НЛО был — двадцать семь секунд…

Перехватить неопознанные летающие объекты мы успели.
Уничтожить — не вполне.
Не справились ни зонды с борта «Лебедя», ни «Кобальт» под управлением Ярослава.
Каждый НЛО был поражен двумя ракетами (из примерно двадцати выпущенных) и несколькими снарядами из 30-мм авиапушек с борта «Кобальта».
Учитывая колоссальную скорость сближения поражающих элементов и скромные размеры НЛО, можно было надеяться, что объекты противника буквально испарятся!
Однако, этого не произошло. Объекты, как показало позднейшее тщательное покадровое изучение данных от наших телескопов и зондов, были оснащены весьма совершенным комплексом ближней самообороны. Навстречу нашим поражающим элементам они направили собственные и, плюс к ним — высокотемпературные газовые струи.
В итоге мы наблюдали череду красивых вспышек и взрывов, но когда пиротехнические эффекты исчерпались, в наших расширенных от ужаса глазах отразились всё те же два НЛО…
Нам удалось немного изменить их курс — на какие-то смехотворные доли градуса. И, в небольшой мере, скорость — на метры в секунду.
Напоследок наша оптика дала отличную картинку и стало видно, что к нам летят два металлических конуса, исключительно похожие на… боеголовки межконтинентальных баллистических ракет!
Возможно, несколько больших размеров и оснащенные различными дополнительными устройствами, но, в общем и целом…
А у нас на Земле боеголовки межконтинентальных баллистических ракет какую имеют начинку?..
В следующий миг один из объектов взорвался с тротиловым эквивалентом в пять мегатонн.
Подрыв произошел, надо думать, с отклонением от расчетной точки километров на шесть — в пяти тысячах трехстах метрах от носового среза нашей «Харибды», ловушки межзвездного газа.
Спустя малые доли секунды носовой щит «Звезды» принял на себя удар фотонов и других быстрых элементарных частиц, спустя еще мгновение на нас обрушилась плазма.
Затем носовой щит «Звезды» прошила вторая боеголовка.
Благодаря тому, что угол встречи составил порядка двенадцати градусов, а точка попадания была смещена далеко от центра щита, боеголовка (она, заметим, в тот момент не взорвалась) второй щит вообще не зацепила и продолжила движение, постепенно удаляясь от осевых несущих конструкций нашего корабля.
Также, из-за относительно легкой конструкции щита, лишенного к тому времени спекуляра, жесткого соударения по сути не вышло. При жестком соударении почти вся кинетическая энергия была бы передана конструкциям щита, что привело бы к его разрушению на площади в тысячи квадратных метров. Огромное количество обломков щита со всей неизбежностью ударило бы в зеркало фотонного двигателя…
В нашем же случае обломков было очень мало. Те немногие, которые брызнули во все стороны, зацепили и «Харибду», и второй щит, и носовую группу вспомогательных двигателей. Но всё могло бы быть гораздо, гораздо хуже.
Ну и главное: вторая боеголовка не взорвалась вообще. Ее подрыв по правому борту звездолета был бы гораздо опаснее первого, потому что световое излучение и корпускулярная бомбардировка не были бы парированы щитом.
В следующую секунду боеголовка уже осталась в трехстах километрах за кормой «Звезды».
Равно как и плазмоид водородного взрыва.
Также — и это, быть может, самое неожиданное — Чепцов проявил воистину звериную интуицию и, как только понял, что боеголовки не поражены, он выпустил в них еще несколько ракет, после чего сразу же спрятал «Лебедь» за проекцию щитов «Звезды». Благодаря этому ракетоплан не был уничтожен поражающими факторами термоядерного взрыва в космосе.
В итоге мы из крупных единиц не досчитались только одного зонда «Кобальт» — большого и красивого. Вот он термоядерного взрыва не пережил.
Резюмирую: всем нам сказочно повезло.
— Радиационная тревога! Осмотреться в отсеках! «Альбатрос» на взлет!
Ну и главное:
— Изюмцев, мать твою! Когда инженеры дадут Закрытый Режим?!!

* * *

Неплохо, да?
Первое же свидание с братьями по разуму обернулось ядерной атакой!
Позднее наш физик-ядерщик Харитонов, изучавший материалы того боя, заметил, что, судя по некоторым характеристикам спектра взрыва, в термоядерном боевом заряде сильванцы использовали ту же старую добрую схему Теллера-Улама, на которой основаны и наши самые массовые и, соответственно, самые дешевые СБЧ.
— Вот уж действительно братья по разуму, — ухмыльнулся Харитонов.
Еще одним шедевром остроумия порадовал нас Хассо Лаас, который предположил, что, коль скоро сильванцы радиофилы, у них считается признаком хорошего тона приветствовать гостей добрым ядерным взрывом.
Но тогда нам было совсем-совсем не до смеха.
В первую очередь потому, что после первого залпа мы ожидали следующих. И в новом свете представились слова из послания Абонента-1: «Сближение запрещено. Сближение опасно. Сближение запрещено.»
Мы не ошиблись!
— Есть Закрытый Режим, — рапорторвал Изюмцев. — К открытию огня готовы.
— Восемь целей прямо по курсу. Характер прежний, — это доложился Коробко.
Да, в следующей волне нас атаковали уже восемь боеголовок. Мы отстрелялись по ним восемью зондами «Кварк» в варианте камикадзе и множеством ракет.
В то же время я развернул «Звезду» фотонным отражателем навстречу противнику.
Я шел ва-банк. Но всем было совершенно ясно, что сосредоточенная атака восьми термоядерных высокозащищенных боевых частей это как раз тот случай, когда следующей сдачи карт уже точно не будет.
«Кварки» в целом показали неплохие результаты. Комплекс самообороны боеголовок в половине случаев спасовал и опасных целей осталось четыре.
Но четыре это тоже, хм…
— Внимание, наведение!.. — Я развернул «Звезду» так, чтобы центр прицела совпал с центром тяжести группы целей. Таким образом все они попали в красное кольцо зоны сплошного поражения.
— Внимание, Закрытый Режим!.. Внимание… Импульс!
Есть такое мнение, что выстрел любой мощности или, скажем, пуск двигателей в космосе — дело бесшумное, ведь отсутствует среда, передающая акустические колебания.
Верно, в космосе она отсутствует.
Но на борту корабля с передающей средой всё в порядке. Там есть воздух, и там есть конструкции, подверженные колебаниям. А еще на корабле есть множество агрегатов, которые обеспечивают пуск двигателей и производство выстрелов. Они работают подчас очень, очень шумно.
Четыре специальных инжектора вбросили в выносной фокус отражателя солидную порцию осмиевого порошка. Много порошка.
Тут же — с задержкой, выверенной до сотых долей пикосекунды — шестью маршевыми инжекторами в основной фокус были отправлены позитроны и электроны. Много.
А из шести других маршевых инжекторов почти в тот же фокус, но с крошечным смещением, полетели нейтроны и антинейтроны. Много.
Между позитронами и электронами произошла реакция аннигиляции.
Между нейтронами и антинейтронами — тоже.
Но это были разные реакции.
Каждая из них породила поток фотонов, но вместе с ними также ударили и попутные материалы реакции — пионы.
Поток увлек с собой атомы осмия.
Атомы осмия развалились на субатомные частицы.
Всеиспепеляющим, миллионоградусным потоком импульс Закрытого Режима обрушился на боеголовки.
И боеголовки исчезли.
С их атомами произошло то же самое, что ранее — с атомами нашего оружейного осмия.
Они распались на нейтроны, на протоны, на электроны.
И унеслись прочь.
«Бам-м-м-м…» — гудел наш корабль огромным колоколом.
А потом «Звезду» затопил восторженный рев экипажа.

* * *

До этой секунды мы не видели боевой станции, которая применяет по нам термоядерное оружие.
В деле космической маскировки сильванцы оказались большими мастерами. В ту пору я еще не знал, что этому немало способствовали технологии, подсмотренные у цивилизации «Т».
Так что когда мы наконец увидели их дредноут…
Для меня космические аппараты всегда были венцом развития техники. Самыми красивыми, самыми совершенными, самыми невероятными машинами из всех, построенных людьми.
А тут… Это был именно дредноут… или какой-то ужасающий летучий голландец эпохи глобальной атомной войны… или что там у них на Сильване случалось?
Исполинский стальной утюг, латаный-перелатаный, с надстройками, более всего напоминающими готические соборы — вот что показали камеры зондов, развернутых широкой цепью впереди по курсу «Звезды».
На обращенном к нам борту прекрасно просматривались распахнутые люки шахт, из которых стартовали ракеты нам на перехват.
Судя по количеству шахтных люков, которые пока оставались закрыты, дредноут мог угостить нас еще десятками боеголовок! Или уже не мог?.. Ничего не работало? Люки приржавели? Израсходовал, приветствуя термоядерными салютами других гостей?
Когда я говорю «люки приржавели» — я ничего не приукрашиваю. Корабль был покрыт потеками ржавчины. Протяженными, огромными. Складывалось ощущение, что он провел немало времени в воде или под водой.
Сколько? Годы? Десятилетия?
И тут зонды передали, что люки открываются…
Где-то около дюжины ближе к носовой части и столько же в корме…
Нам оставалось только надеяться на то, что Закрытый Режим разложит дредноут на субатомные частицы так же уверенно, как боеголовки. Бить придется практически в упор…
— Девять новых целей справа по курсу! — Доложил Коробко. Его голос звучал по-прежнему бодро, но мой опытный слух уже слышал, что и в этой стали появились микротрещины.
В самом деле: теперь точно конец. Термоядерного удара с двух направлений мы отразить не сможем. Просто не успеем. Выжжем дредноут — девять боеголовок взорвутся сбоку. Развернемся отражателем на боеголовки — получим термоядерный град от дредноута.
«Всё, допрыгались, — подумал я. — Впрочем, чему удивляться? Вышли в одиночку против целой планеты! Предупреждали же они нас, можно сказать, по хорошему, чтобы мы не совались… Кто их знает? Может, карантин какой-нибудь. А может, религиозный праздник сейчас…»
Но пилот-оператор Коробко продолжал изучение новых целей и… забрезжила надежда!
— Отличаются от прежних НЛО! Крупнее на порядок. Материал интересный… Серебрятся, будто ртутью облиты! Форма веретонообразная… Точнее, ножевидная… Виден выхлоп двигателей… Это очень хорошие, чистые двигатели, чище наших газофазных. Термояд! Летят на чистом термояде! Да у них носы разрисованы, поглядите!
То-то радости, что они на порядок больше! Ну значит это торпеды какие-нибудь особенного могущества, каждая вообще на гигатонну…
И некогда мне было глядеть, чем там они разрисованы! Что он как ребенок, честное слово? Не видит, что ли: дредноут нас сейчас отправит в сторону Земли! Домой! Частями! Характеристическим размером в ангстрем!
Впрочем, от Коробко в отношении дредноута в ту секунду ничего не зависело — либо Закрытый Режим сработает, либо нет.
— Внимание, Закрытый Режим!.. Внимание… Импульс!
Осмий… Легкий поджиг… Тяжелый поджиг…
«Бам-м-м-м…»
Слишком крупная цель. Слишком много металла, дополнительной абляционной защиты, черт знает чего еще!
Меч, сотканный из ослепительного света, отрубил дредноуту нос с полутора десятками почти готовых к пуску ядерных ракет. Но средняя часть и корма уцелели и, кто знает, быть может обладали достаточной автономностью, чтобы…
Но в этот момент вступила в бой девятка серебристых ножей длиной в семьдесят метров каждый.
И вступила она в бой… на нашей стороне!
По крайней мере, дредноут вдруг весь как-то искривился, пополз, подернулся рябью… А потом металл лопнул, разошелся сразу тысячами, миллионами трещин, точно его перенапрягли нагрузками в миллиарды тонн, потащили в стороны тракторами с тягой в миллиарды лошадиных сил…
Но вот только как?..
В тот же миг, когда дредноут распался, «Звезду» тряхнуло. Наскочили на кочку мирового вакуума?
Ну да, ну да…
А с технологиями у них, кажется, всё сложилось получше, чем у нас… Хотя если они такие умные, то почему планета в сиротах ходит?
Коробко наконец добился от меня, чтобы я посмотрел на один из контрольных мониторов.
Да, правда, разрисованы. И даже манера рисования близка к нашей… Китайская такая, я бы сказал.
Носы серебристых космических кораблей были точно облиты языками пламени. Стилизованными. Самого обычного красного цвета.

* * *

«Внимание! Внимание! Внимание!
Говорит Пламя. Говорит Пламя. Говорит Пламя.
Обращаюсь к двум кораблям, идущим с той стороны Галактики.
Сближение хорошо. Сближение ноль. Сближение хорошо.
Даю мир. Даю ноль. Даю мир.
Оценка ваших действий позитивная. Дважды два четыре.»

* * *

Обычный человек, перед которым взорвали ядерную боеголовку и пытались взорвать еще девять, наверняка подумает, что капитан Надежин рехнулся, если только после всего происшедшего не повернул «Звезду» прочь от Сильваны, к Беллоне.
В этом заключена разница между обычным человеком и капитаном Надежиным.
В этом заключена разница между обычным человеком и каждым космонавтом на борту «Звезды».
Мы вместе прошли сквозь термоядерное пламя.
Мы не отступили перед неизвестным врагом. Которого не знали по имени, которого не видели в лицо.
Мы встретили союзников. Мы встретили Девятку. Их неведомый повелитель в лице Абонента-1 прислал нам сообщение, по смыслу полностью противоположное предыдущему. После гибели ядерного дредноута нам был «дан мир» и позволено сближение с Сильваной.
Это могло быть ловушкой? Могло.
Это могло быть ошибкой? Могло.
Но мы верили в лучшее.
Дороги назад — не было.
Мы восстановили курс, восстановили скорость.
До рандеву с Сильваной оставалось четыре дня.

Глава 3. Надежин. Накануне

Апрель, 2161 г.
Флагман Четвертой Межзвездной Экспедиции МКК-5 «Звезда»
Орбита планеты Сильвана, система звезды Вольф 359

На орбиту Сильваны мы выскочили — ну просто песня! Фотонный двигатель от критических температур светился ярко-малиновым, расплавленные дюзы яростно отплевывались сгустками кипящих металлов, прочих текущих проблем — по горло.
Но зато мы все-таки сбросили чертову скорость и стали на орбиту!
И хотя корабль испытывал серьезные проблемы с «Харибдой», щитами, носовой группой дюз, ремонт гарантировал пока что «Звезде» способность летать по системе Вольф 359. И даже, в оптимистических прогнозах, сохранялась возможность отправиться домой, к родной Земле, в кильватере «Восхода».
Орбита, которую мы вынужденно заняли, была очень высокой, в среднем 77 тысяч, а афелий и вообще отстоял от центра планеты на сотню мегаметров.
Для сравнения: геостационарная орбита Земли — 36 тысяч километров, а у большинства ракетопланов и станций рабочие высоты составляют лишь сотни и тысячи километров.
Так высоко, на 77 тысяч кэмэ, «Звезду» пришлось поставить по трем соображениям.
Первое: оперативная безопасность. Если у владельцев ржавого ядерного дредноута на Сильване остались единомышленники, лучше находиться подальше от стартовых площадок их ракет.
Второе: очень хотелось высмотреть орбитальный объект Абонент-1, а это было удобнее делать, глядя сверху вниз, чтобы вычленить движущуюся точку на фоне светлой атмосферы и льдов.
Третье: кольца Сильваны. Они не позволяли комфортно маневрировать в зоне средних планетарных орбит.
Как мы убедились, поглядев на кольца в упор, каждое из них имело много щелей, подобных знаменитому делению Кассини в кольцах Сатурна. Щелей достаточно широких, чтобы при аккуратном расчете и известном терпении занять орбиту, проходящую через одну из них.
То есть принципиально средние орбиты доступны были… Но я решил оставить их на крайний случай, если почему-то будет решено, что кольца дают известные тактические преимущества при необходимости отразить новое нападение.
Опускаться ниже колец мне также очень не хотелось из элементарных соображений навигационной безопасности корабля. Ведь там уже совсем рядом поджидала атмосфера Сильваны.
Ее замерзшие газовые фракции, покрывавшие планету вначале твердыми кристаллами, а затем — дымчатой жидкостью, теперь бурно кипели и поднимались ввысь. Так что атмосферная толща неуклонно росла и, более того, по экватору уже вовсю шло таяние водных льдов. То есть вслед за атмосферой на Сильване обещала восстановиться и гидросфера.
До ожидаемого падения планеты в огненное горнило Вольфа 359 согласно расчетам оставалось 18 суток.
Но коль скоро Вольф — относительно слабая звездочка по сравнению с Солнцем, «Звезда» на орбите Сильваны чувствовала себя пока еще относительно комфортно. Гораздо лучше, чем если бы мы, скажем, шли под потоками лучистой энергии где-нибудь посредине между орбитами Венеры и Меркурия. Там пришлось бы непрерывно заслоняться от Солнца щитами. Причем без спекуляра мы бы долго не продержались.
А тут мы лишь запустили «Звезду» вращаться вокруг главной оси с ленивой частотой один оборот в полчаса и этого оказалось вполне достаточно, чтобы обеспечить равномерный теплоотвод.

* * *

«Америку» мало было открыть, теперь ее надо хранить, как зеницу ока, потому что «„америки“ много не бывает». Старая истина, крепко усвоенная мной еще в Академии, оказалась железно актуальной и стопроцентно верной.
Потому что «америка», как именуют америций падкие на урезку всего на свете двигателисты, в те дни шла нарасхват. Выбросить за борт «Звезды» можно в принципе что угодно, хоть историка с психологом, но только не топливо! А иначе идите вы к Гелиосу!
Что ж, фольклор русских космонавтов всегда адресован самому насущному в их практике. А что может быть насущнее для ракетоплана с не слишком-то благозвучным, но единственно данным ему судьбой движком типа ГФЯРД, нежели америциевые ГТВЭЛ? Сии газофазные топливные элементы — залог бесперебойной работы реактора ракетоплана. И плюс еще, конечно, гелий в качестве рабочего тела.
То же касается и большинства групп маневрово-ориентационных двигателей самого звездолета: хотя основные обслуживаются термоядерными реакторами, во вспомогательных тоже не обходится без америция с гелием.
И вот на них-то — америций с гелием — и приходилось нам вечно оглядываться после знаменательного боя с ядерным дредноутом.
Ибо «Звезда» перешла в состояние постоянной боевой готовности. Мы теперь всё время держали один ракетоплан на боевом дежурстве в пятнадцати тысячах километрах прямо по курсу корабля. Раз в сутки проводилась ротация: «Лебедь» возвращался на борт, «Альбатрос» поднимался; затем возвращался «Альбатрос», а на дежурство снова заступал «Лебедь».
Сразу вдруг выяснилось, что «америка» при этом вылетает в трубу с такой скоростью, на фоне которой реальное блиц-банкротство США в 2075 году кажется геологической эрой.
Ясное дело, пребывание «Звезды» на орбите Сильваны требовало бдительность еще и утроить!
Так что к ракетоплану добавились два беспилотных «Кобальта», которые — вот ведь незадача! — тоже жрали тот же самый америций. И еще торий, если от этого кому-то легче.
Теперь же мы собирались совершить вылазку с орбиты на поверхность планеты. Для этого, само собой, требовался ракетоплан. И, стало быть, та же «америка»!
А коль скоро ты ведешь ракетоплан в нестабильной атмосфере (как она может быть стабильной, если три недели назад ее еще вообще не было?!!), то можешь быть уверен, что без маневров, и очень энергичных, тебе не обойтись. И я заранее поскрипывал зубами, прекрасно понимая, что существенных трат топлива нам, увы, не миновать.
Так оно и вышло.
С точкой назначения мы определились сравнительно легко. Когда ты видишь на тепловом портрете планеты самое яркое пятно, целесообразно избрать для высадки именно его окрестности. А коль скоро оно располагается практически на экваторе, то сей факт сулит еще и дополнительный бонус: взлет и выход обратно на орбиту пройдут с наименьшими энергозатратами.
Сладкая парочка наших новых божеств, Америций с Гелиосом, должны остаться довольны!
Но чтобы они совсем уж возликовали, «Звезде» предварительно пришлось совершить весьма радикальный маневр: временно все-таки спуститься на низкую орбиту Сильваны.
Более-менее чисто вписавшись в зазор между верхними слоями атмосферы и нижним краем ближайшего кольца, Чепцов поставил «Звезду» на орбиту сто пятьдесят. Это «более-менее» (мы едва не царапнули кольцо) стоило мне пары лишних седых волос. Но не одному же мне пилотировать звездолет! Основной летный состав должен получать регулярную практику, иначе совсем от кораблевождения отвыкнет, одни ракетопланы гонять будет!
С низкой орбиты можно было внимательней приглядеться к точке «присильванения» — словцо, которое уже успел запустить в обиход кто-то из экипажных остряков — и готовить ракетоплан.

В нашей крепко сколоченной «группе захвата» — анонимный острослов «Звезды» был столь же точен в эпитетах, как и оперативен! — каждый знал свое место и функции уже в силу своих должностных инструкций. Единственное, на чем настоял я лично — чтобы высадочной партией на Сильвану командовал мой верный зам Сережа Чепцов.
Коль скоро мне как командиру всей экспедиции полагалось оставаться на борту «Звезды», необходимо было, чтобы начальником группы стал человек, которому я доверяю всецело в любой нештатной ситуации.
Сережа, в свою очередь, попросил отправить с ним Клима Мережко, нашего инженера систем жизнеобеспечения (ИНСЖО), человека, способного устроить сносные условия работы команде из десяти человек хоть на дне знаменитой Марианской впадины. Я не возражал.
Что до количества десантников, то ракетоплан, увы, не резиновый. Вдобавок, на его борту размещены и всегда пребывают в полной боевой готовности весьма габаритные вещички: легкий двухместный конвертоплан, пара открытых негерметичных машин типа «багги» вместимостью четыре человека каждая, и тяжелый, полностью герметичный гусеничный вездеход.
При штатном экипаже в четыре человека эта автономная мобильная крепость способна взять на борт в перегруз семерых и успешно защищать их от внушительного списка вредных воздействий: от проливного кислотного дождя до ядерного взрыва средней тяжести по соседству.
А везде, где присутствуют конвертопланы, самолеты и вертолеты, неизменно находится и их самый ярый почитатель и пользователь — Ярик Коробко, наш штатный истребитель встречных комет и зловредных НЛО. Пилот-оператор — ценнейший кадр в группе высадки на любую космическую терра инкогнита.
— Только без фанатизма, Ярик, — как всегда в таких случаях строго напомнил я бравому космострелку и нарочито проигнорировал искреннее изумление в его честнейших голубых глазищах. Знаю я его, гуся лапчатого!

На случай предполагаемого контакта в группу были назначены психолог Нонна Брутян и ксенобиолог Софья Леонова.
Нонна и Софья на пару, полагаю, одержат психологическую победу даже над глыбой скального базальта доисторических времен, а выгодный контакт могут наладить с любым из отделов службы снабжения нашего славного космического флота, на что в принципе неспособна ни одна другая человеческая особь.
Но в этой исторической десятке был и человек, которого я отпустил на планету после некоторых колебаний. И сомневался я прежде всего потому, что, как ни парадоксально, он сам меня горячо просил об этом назначении.
Астрофизик Борис Багрий вместе с химиком Хассо Лаасом относился к «спящим красавцам» — так мы с Васильевым за глаза прозвали двух жертв генетических модификаций по программе «Амфибия» в составе экипажа «Звезды». Причем на «Восходе» подобные случаи отмечены не были. Правда, у Багрия не случилось метаморфоз кожных покровов, но вышел он из первой тестовой гибернации лишь спустя пятнадцать лет. И сразу как ни в чем не бывало с жаром приступил к работе.
А ведь еще не так давно величественно покоился в гиберкапсуле точно какой-нибудь доисторический Хеопс засушенный!
Смутило меня вот что. Как астрофизика, Багрия могла интересовать Сильвана более как таинственный космический объект с предположительно искусственными кольцами, кои всякому представителю его специальности предпочтительней было бы изучать со стороны, в полном объеме и масштабах.
Борис же высказал твердое намерение самому ступить на грунт Сильваны, решительно сменив «дальнозоркость» и огромную дистанцию в работе силового звездочета, как он в шутку себя нередко называл, на «близорукость» и короткий прицел исследователя и разведчика.
Я переговорил с Васильевым. Тот, как ни странно, твердо высказался за то, чтобы включить Багрия в группу высадки.
Признаться, я ожидал, что следом за нашим проблемным звездочетом в ракетоплан попросится и сам Роберт. Не иначе как понаблюдать интересующего его пациента и, если повезет — уяснить суть столь неожиданного интереса Багрия к полевой исследовательской работе. Но криотехник оказался не так-то прост, и даже от прямого предложения вежливо уклонился.
— Навряд ли там пригодятся мои знания в области низких температур или структур первичных некрозов кожного покрова хомо сапиенс. Я, знаете ли, Петр Алексеевич, больше привык с экрана смотреть, через стекло, — и он указал на сияющую планету, обрамленную тремя кольцами.
М-да, подумал я, эти рукотворные штуки — серьезный вызов нашему человеческому самомнению. Я, конечно, слышал о терраформировании, но воспринимал эту молодую, постепенно набирающую ход практическую науку пока что как новомодное веяние — технологии, знаете ли, отстают, чтобы вокруг той же Земли отгрохать такие исполинские кольца. Да и зачем, собственно?
— А Багрию погулять по новой планетке не помешает, — улыбнулся Васильев. — Немного потопать на своих двоих вне металла и пластика, ощутить, так сказать, твердую почву под ногами, ему полезно. Если, конечно, врач ничего не имеет против. А то что-то в последнее время он у нас с вами залежался, Петр Алексеевич, не находите?
— Прежде я не замечал у вас склонности к черному юмору, — сухо ответил я. И кивнул, давая понять, что разговор закончен.
Насчет Багрия подумаем, а сейчас меня вызывал Панкратов.
Генка только-только сменил гнев на милость и понемногу настраивался на конструктивный диалог, без всяких там соплей и обид, но тон капитана «Восхода» всё равно был холоден.
Ладно, все перемелется, ему же проще — приказы командира надо не обсуждать, а выполнять. Нам же предстоит в ближайшее время решать самые невероятные задачи, которые только могут возникнуть у группы, только что высадившейся на явно обитаемой планете.
Поэтому Панкратов, конечно, рассчитывает на активный обмен информацией, непременно выскажет собственные — и непременно конструктивные! — мнения по любой из предстоящих нам проблем, а значит жизнь и работа продолжаются. Виват!
Таким образом сложившееся на тот день статус-кво было принято обоими командирами независимо от должностного старшинства в полном объеме, и это хорошо.
«Восход» сейчас на пути к Беллоне, хотя Панкратову до нее еще пилить. Также «Восход» уже должен был с достаточно высоким разрешением наблюдать и Сильвану.
Причем, после того как мы все-таки нырнули на низкую орбиту, готовясь к отправке ракетоплана, Панкратов видел Сильвану в общем даже лучше, чем мы. А уж Беллону с Вольфом 359 — качественно лучше. Хотя бы потому, что он наблюдал их круглосуточно.
Всему виной был другой ракурс: для «Звезды» условия наблюдения за всей системой Вольф 359 были затруднены. То от нас Сильвана заслоняла звезду, то Беллону. То помехи наблюдениям создавали ее кольца…
«Восход» же отлично наблюдал сейчас и тлеющую головешку Вольфа 359, и саму Беллону. Интересно, каково придется будущим колонистам на той ледяной планетке? А солнечный цвет там, небось, фиолетового оттенка? Хороши же мы будем на Беллоне — точно живые мертвецы…
А что панкратовские орлы? Прилетят, сядут, обоснуются и начнут себе потихоньку изучать вновь открытую планету, благо Беллоне-то уж никакая катастрофа в ближайшее время не грозит. И ждать-поджидать, когда мы возвратимся и присоединимся к ним на «Звезде» с ворохом свежих новостей.
— Ну а если не на «Звезде», то хотя бы на ракетопланах? — В этот раз все же не удержался от колючки в мой адрес Панкратов. — А то и вовсе в транспортных модулях «Кобальтов»?
Вот ведь типус! На словах проявляет сочувствие, беспокоится о наших судьбах в предстоянии «Звезды» скорому огненному апокалипсису Сильваны. А на деле дает понять, что не удивится, если мы и звездолет потеряем, и сами еле ноги унесем — одни ведь всё решили, голубчики, без него, так что и пятки уносите оттуда как-нибудь сами!
В тот момент я еще даже не подозревал о зреющем на «Восходе» заговоре жаждущих помочь «Звезде» не на словах, а на деле в противовес даже Уставу и собственному командиру Панкратову. Как помочь? Например, посредством ракетоплана с борта «Восхода»!
Я понимал этическую неоднозначность своего решения идти на «Звезде» к обреченной, но еще пока живой Сильване. Но я никак не думал, что тем самым, видимо, сам того не желая, вскормил и выпустил джинна безрассудства пополам с убежденным фанатизмом, того самого чудовища с глазами, горящими неизбывной жаждой познания, перед зовом которого подчас не устоять самому дисциплинированному ученому сухарю.

Глава 4. Надежин. Весна смерти

Апрель, 2161 г.
Флагман Четвертой Межзвездной Экспедиции МКК-5 «Звезда»
Орбита планеты Сильвана, система звезды Вольф 359

Высадка не неисследованную планету!
Как много в этом звуке!
Чепцов лично повел «Лебедь» на посадку.
Ледяной панцирь, сковавший планету, был нашим пилотам на руку. Он пока еще сохранялся во многих местах даже на экваторе и предоставлял множество естественных «посадочных полос». Потому что при всем своем техническом совершенстве, на фоне которого первое поколение земных космических челноков (еще XX века) смотрелось просто бумажными самолетиками, наши ракетопланы не умели садиться вертикально на землеподобные планеты. Им требовалась посадочная полоса длиной 440 метров или больше.
Повсюду простирались огромные ледяные поля. Любое из них в принципе годилось для посадки. Но загвоздка была в том, чтобы посадочная полоса не имела крупных трещин и фатальных неровностей.
Для предварительной разведки кондиций посадочных полос были задействованы три зонда типа «Адрон». Они просмотрели оптикой и прощупали радарами сотни квадратных километров поверхности Сильваны вокруг намеченной зоны высадки на экваторе.
В итоге были найдены три подходящих взлетно-посадочных полосы, названных в порядке обнаружения Первой, Второй и Третьей.
Я изучил возможные варианты и, не оригинальничая, приказал Чепцову садиться на Первую.
Для надежности два «Адрона» еще раз прошли над ней и распылили специальный химикат, улучшающий сцепление шасси со льдом.
Несмотря на очень сильный ветер, «Лебедь» уверенно сошел с орбиты и погасил скорость до 5 Маха. После самого обыденного снижения и чистой посадки ракетоплан откинул рампу.
Для начала из его чрева выкатилась разведка на багги. Багги покрутился вокруг «Лебедя» по расширяющейся спирали, остановился.
Честь стать первыми землянами на поверхности Сильваны выпала астрофизику Борису Багрию и геологу Светлане Руцкой.
Они взяли анализы льда и почвы на радиацию, бактерии и опасные вещества.
Ничего особенного. Хотя радиация заметная, да. Бактерии имелись, но какие-то скучные.
Затем, получив мое «добро», из «Лебедя» выполз тяжелый вездеход «Росомаха».
И — группа двинулась. Впереди шел багги. За ним — трое пеших исследователей. И, наконец, в арьергарде, всегда готовая предоставить защиту, ползла внушительная «Росомаха».
Ракетоплан поднял рампу и оставался на месте в полной готовности к взлету. Его охраняли несколько автономных сторожевых комплексов АСК-5 и барраж из трех «Адронов».
Благодаря системе виртуального присутствия каждый член высадившейся группы мог получать данные от своих коллег и не только вести с ними радиообмен, но и перебрасываться фотографиями, видеороликами и прочей свежей информацией.
Ну а я благодаря той же системе — я как будто стоял за плечом у каждого.

* * *

Огромный остов стального — о боже, конечно же, стального, на обитаемой-то планете, но как же трудно к этому привыкнуть! — механизма на колесно-гусеничной тяге торчал из грунта точно гигантская многоножка. Пыталась эта многоножка выбраться из земли, застряла и навсегда осталась на границе предгорья и длинной степной полосы — нескончаемой, до самого горизонта, покрытой густой сетью глубоких трещин.
Такие почвы я видел на космодроме в Туркмении, местные жители называют их «такыр». Мне показалось, что здесь они искусственного или, так сказать, вынужденного происхождения. Ведь, с учетом катаклизмов, обрушившихся на эту несчастную планету, климатические и геологические метаморфозы протекали тут с бешеной скоростью.
Вот и сейчас природа Сильваны взбесилась и пустилась во все тяжкие. Я, наблюдавший за ходом высадки и продвижения десантной группы издалека, по картинке от нескольких камер, казалось, кожей чувствовал ураганные порывы ветра, гулявшего над такырами. Я даже непроизвольно поежился, хотя ветер был определенно теплым — над Сильваной разгоралась последняя в ее истории, стремительная и быстротечная весна. Весна смерти.
От сознания того, что сейчас я лицезрею мир, готовящийся вот-вот погибнуть и исчезнуть навек, без следа, на сердце было одновременно и волнительно, и величественно, и грустно. Мы еще не успели узнать Сильвану, только-только ступили на ее поверхность, а уже печалились от скорого расставания. Поистине, никогда прежде не думал, что однажды в жизни буду испытывать столь причудливую смесь чувств.
— Просто гусеничный поезд какой-то. И отменно раздолбанный к тому же, — жизнерадостно произнес Ярослав, плотоядно разглядывая выступающие из грунта узлы стометровой махины.
Камера наехала и отчетливо продемонстрировала зазубренные края пробоин почти метрового диаметра. Видимо, как нередко это случалось и у землян, какие-то могущественные военные группировки Сильваны решили под занавес собственной истории выяснить отношения, на сей раз окончательно и навсегда.
По мере продвижения по такырам на северо-запад группа высадки всё чаще обнаруживала отчетливые следы и материальные свидетельства давних боевых действий.
Развалившийся на части, весь проржавленный остов колесной машины, по виду — топливного заправщика…
Два бронированных автомобиля — аналоги земных бронетранспортеров, которые подверглись воздействию чего-то вроде ацетиленовой горелки — судя по оплавленным люкам и смотровым щелям…
Самоходное длинноствольное орудие, поднявшееся на дыбы, с гнутым стволом и развороченным гусеничным лафетом.
Судя по степени коррозии и прочей визуалептике боевые действия здесь велись невесть когда, но прибирать территорию уже не имело смысла — всё равно что мести окурки на пылающем кладбище. По конструктивным особенностям образцов вооружения можно было уже давать первые оценки уровню развития цивилизации на Сильване.
Если не принимать во внимание некоторую специфику строения местных аборигенов — кабины автомобилей и орудийные механизмы явно были рассчитаны на существ ростом примерно два метра тридцать сантиметров, — параллели с земной техникой прослеживались вполне отчетливо.
Данные, поступающие от многочисленных зондов, отправленных в другие части планеты, также свидетельствовали о том, что цивилизация Сильваны была удивительно похожа на нашу. Сильванцы строили огромные мегаполисы, заставленные небоскребами, и атомные электростанции, пользовались скоростными поездами и реактивными самолетами.
В общем, я записал сильванцев в наши двойники и считал так, следя за продвижением группы, следующие полчаса, пока ребята не наткнулись на нечто в высшей степени загадочное.
За горным отрогом, заледенелый кряж которого треснул по всей поверхности и частично рассыпался здоровенными валунами и обломками осадочных пород вперемешку с твердым, гранитопободным камнем, возвышалось необычное строение. Из грунта торчало огромное многометровое… жерло вулкана!
По крайней мере, именно вулканом мне представилась поначалу эта исполинская «форсунка»…

Как показала сейсмолокация, основная часть этого невероятно странного вулкана — сотни метров, а то и километры конгломератного вещества, точный состав которого полевые анализаторы с ходу определить не сумели — скрывалась под землей. Над поверхностью находилось лишь его жерло. Всё сооружение походило либо на исполинскую скважину, либо на гигантскую пушку, закопанную в землю.
Отправленная прямо в жерло летающая камера обнаружила по стенам множество невразумительных сосудов, рукавов, трубопроводов из той же, грубо скажем, керамики, что и сама «форсунка». Ниже продвинуться она не смогла, поскольку уперлась в закрытую диафрагму.
Обилие валявшихся вокруг «форсунки» валунов и крупного щебня красноречиво свидетельствовало: эта странная пушка стреляет содержимым планетных недр.
Я напряг воображение, но с ходу не сумел представить себе конструкцию механизмов, которые не только выстреливали горную породу, но и обеспечивали их непрерывную подачу из глубины.
Оперирующий камерами Клим Мережко навел фокус на одну из особенно крупных глыб. Разумеется, он это сделал специально для меня. Она лежала в свежей проталине среди льда. На экране было отлично видно: лед вокруг глыбы по-прежнему таял довольно активно, то есть она еще не отдала ему всё тепло сильванских недр.
Судя по температуре окружающей среды — в районе нуля по Цельсию (удивительно, что в первый же час высадки землян на Сильвану воздух несколько раз остывал до -10, но затем вновь нагревался до 0..+3 в считаные минуты) — последний выброс из жерла этой «форсунки» произошел недавно: самое большее, несколько часов назад.
Жаль, что «Звезда», по всей вероятности, в ходе очередного орбитального витка была в ту минуту на обратной стороне планеты и мы не поспели к грандиозному зрелищу извержения. Оно могло бы прояснить главную загадку этой «подземной пушки»: куда и зачем она стреляла? И где продукты выброса?
Я не сомневался, что валуны и щебень со льдом, усеивающие грунт вокруг жерла, были случайной, косвенной потерей основных «зарядов». Как далеко отправляла их «форсунка» и каким образом аборигенам, обслуживающим ее, удавалось транспортировать продукты выброса, было непонятно.
Чепцов уже давно сообщил мне, что в непосредственной близости от жерла и в обозримом пространстве не обнаружено ни одного следа от колес, гусениц или иных признаков транспортировки. Ведь не на небо же улетали грунт, лед и камни?
— Забавно, но мне сейчас почему-то вспомнилось. У Блока был такой образ, — заметила Нонна Брутян, наш психолог. — Пузыри земли. Я всегда очень реально представляла себе их как эдакие выбросы метана, болотного газа. А здесь впервые вижу: именно — пузыри земли.
— А мне эта штука напоминает нарыв, — весело произнес Багрий. — Точно фурункул какой-то вскрывается, ба-бах — и в небо летит гной… пардон, грунт, конечно же. Планета ведь тоже может болеть, верно? А если вспомнить теорию академика Вернадского о ноосфере… О Земле как чуть ли не живом существе…
— Тут — не Земля, — сухо сказал Чепцов. — Налицо шахта какой-то добывающей промышленности. Может, руда, может, топливо, шут его знает. Скорее всего, недавно заложили новый шурф, и теперь вынимают излишки грунта.
— Это что же… ископаемые? Полезные?
Астрофизик с сомнением поковырял носком ботинка кусок породы.
— Им что, больше нечем заняться перед концом света, кроме как новые шурфы закладывать?
Удивление Бориса было столь искренним, лицо стало таким по-детски наивным, что Нонна шутливо погладила его по голове, а точнее — по шлему скафандра.
— Нет-нет, конечно же, нет, Боренька. И не переживай ты так. Обитатели этой планеты, скорее всего, чемоданы пакуют. Места в звездолетах резервируют. Всё лишнее выбрасывают. Им уже не до горнодобывающей индустрии.
— Всё понимаю, Нонна Андреевна, — приложил ладонь к сердцу астрофизик. — Просто не могу видеть как вот прямо так, на глазах, вещи выбрасывают, извините, прямо на улицу. И без того вон какой сор из избы уже повыносили…
Он выразительно ткнул большим пальцем за плечо, где далеко позади, на границе такыров, чернела разбитая техника.
— Не факт, что шурфы заложены недавно, то есть перед концом света, — заметил Ярослав Коробко. — Мне кажется, они очень старые.
И тут я снова вернулся мыслями к возможностям спасения Сильваны, изменения ее текущей траектории…
Но то, о чем я подумал в ту минуту, не было продолжением моей давней идеи о воздействии на ее кольца. Скорее даже вступало в противоречие с прежней догадкой. Потому что новая мысль была не моей.
Я вдруг подумал, что эта «форсунка», гигантская пушка, выстреливающая в пространство десятки тонн камней, породы, песка, выглядит как-то совершенно чужеродно по отношению к тем городам и транспортным линиям, контуры которых, проступающие из-подо льда, передавали зонды.
Наглость, конечно: на втором часу пребывания людей на поверхности Сильваны я уже решал, что ее жителям свойственно, а что нет. И все же, все же… Может быть, подобное и называется интуицией?
Думаю, не у меня одного возникло чувство, что этот искусственный вулкан словно существовал сам по себе, в отрыве от всей окружающей планеты. Конечно, он кем-то создан. Но только кем? И какие решал задачи?
А какие могут быть задачи в горящем доме? Любой ценой спастись, а если повезет — еще и прихватить с собой самое ценное. А что не удержишь в руках — хотя бы выкинуть из дверей и окон, вот-вот грозящих захлопнуть огненную ловушку, в которую вдруг превратился ваш дом.
Стоп!
Стоп-стоп-стоп, подумал я, машинально, барабаня пальцами по маленькой столешнице сбоку от пультов. Дурацкая привычка, от которой все никак не могу избавиться. Точно заяц-барабанщик, право слово. И почему в самые напряженные моменты мышления твое сознание норовит тормозить, предательски цепляясь за обрывки совершенно посторонних, побочных мыслей?
А если другую аналогию? Не горящий дом — горящий воздушный шар. И пусть даже пока что не горящий — но неуклонно падающий в огненное пекло. Как эта Сильвана — на звезду?
Что делают, когда воздушный шар падает? Правильно, сбрасывают балласт, мешки с песком…
Так-так-так, продолжал барабанить я костяшками пальцев.
Мешки выбросят и шар взмоет ввысь…
Я без особого интереса смотрел, как на экране геолог Светлана Руцкая командует отбором образцов породы, базальтов, известняков, глиноземов и обломков льда, а сам прикидывал источники энергии и векторы приложения сил, посредством которых можно попытаться увести Сильвану с ее гибельного курса…
Ясное дело, самый надежный способ изменить орбиту — уменьшить массу планеты.
И в первом приближении мне казалось, что изменить массу планеты проще всего именно так: выбросив как можно больше вещества на орбиту (получатся кольца), а затем — сдуть, испарить эти кольца… Как? Ну например при помощи термоядерных или аннигиляционных взрывов. Хотя и солнечный ветер подойдет…
Другой вопрос, что я уже обсчитывал эту ситуацию когда-то на «Олимпике»: солнечный ветер солнечным ветром, но Сильвана всё равно быстрее свалится на Вольф 359, чем подобное воздействие на кольца внесет в ее траекторию какие-либо существенные изменения.
Откуда и моя тогдашняя идея запустить в кольцах реакцию своего рода цепного разрушения, надрезав каждое из них при помощи Закрытого Режима фотонного двигателя «Звезды». При подобном подходе мы вносили некоторую эксцентричность в систему «Сильвана — кольца», смещали общий центр тяжести, а плюс к тому искусственно создавали асимметрию в давлении на эту систему солнечного ветра: он уже не воздействовал на разрушенные участки колец, но продолжал давить на пока еще уцелевшие.
Однако, напомню, проведенные нами расчеты не сулили гарантированного результата. «Олимпик» дал лишь 40 % вероятности, что подобным путем удастся протащить Сильвану мимо Вольфа 359.
Но когда я последний раз делал расчеты, я не видел «форсунки»!
А если таких на планете — сотни? А если — тысячи?
И если существует единая система управления этими орбитальными пушками-грунтострелами, тогда…
Если только она существует… Если только пушки эти — работают… Если можно включать их группами, формируя различные импульсы… Если можно, к примеру, разогнанные до 9 км/с потоки грунта направлять в то или иное кольцо, бить в него такими потоками под разными углами…
Стоп-стоп-стоп, Надежин, у тебя сейчас мозги закипят!
Стук-стук-стук — глухо отозвалась столешница на мои очередные бессознательные упражнения в пианистике.

Спустя четверть часа Руцкая известила меня о результатах предварительного анализа грунта вокруг «форсунки». До того я попросил ее соотнести химсостав и другие характеристики с известными нам данными о строении трех колец Сильваны.
Выслушав ее рапорт, я испытал странное чувство: точно гончая, вставшая на свежий след зайца. Процент идентичности, формальных совпадений и даже степени различий красноречиво свидетельствовали: кольца Сильваны были сформированы из материалов, поставляемых такими вот пушками-«форсунками».
Эта информация и выводы из нее меня одновременно и воодушевили, и насторожили.
Следом за рапортом Руцкой пришла докладная от Нонны Брутян. У штатного психолога «Звезды» был собственный отдельный канал связи с командиром.
— Я словно тот придворный шут, который единственно и может входить без доклада, в любое время дня и ночи в покои монарха, — первым делом заметила Нонна Андреевна, тестируя канал нашей двусторонней радиосвязи. — Не знаю как вам, Петр Алексеевич, а мне в этом видится весомое признание заслуг нашей отечественной психологии. Так сказать, первые у трона… Пардон, капитанского мостика.
Но после краткого доклада Брутян мне стало не до шуток. Согласно ее заключению, уровень развития местных военных технологий в сочетании с методами разрешения конфликтов явно не дотягивают до того технического уровня, при котором возможно создание циклопической пушки, выстреливающей породу в космическое пространство.
Этот вывод Нонна Андреевна сделала во многом на основе осмотра окрестностей «форсунки». По расчетам нашего психолога, имевшей помимо основной специальности еще и инженерно-строительное образование, именно состояние грунтов свидетельствовало о гигантских затратах энергии, вырывавшей из недр Сильваны огромные массы их содержимого с минимальным разбросом — практически всё улетало ввысь, на орбиту. Но в том-то и дело, что подобное предприятие будет не по плечу аборигенам, непрерывно выясняющим отношения при помощи танков и пушек!
— Если фигурально, — пояснила свою мысль Нонна Андреевна, — то представьте себе крыс, сидящих в трюме пылающего корабля. Они уже давно чуют дым, инстинкт подсказывает, что им не выбраться, слишком силен пожар, и они привычно борются за доминирование, подстегиваемые ужасом скорой смерти. Тот, кто сильнее физически, пожирает слабых соплеменников, превращаясь в крысиного льва-каннибала и оттого становясь еще более опасным для своих товарищей по несчастью и даже недавних союзников. Крысы как обитатели трюма — суть замкнутая система, не имеющая шансов на спасение и потому не видящая перспектив своего дальнейшего существования.
— А эта… «форсунка», так сказать — усилия капитана корабля по спасению судна?
— Судя по руинам крупного архитектурного конгломерата, назовем его условно мегаполисом, который обнаружили к северу от нашей «форсунки» зонды, здешние капитаны либо давно отчалили на спасательных шлюпках, либо пребывают в прострации, — покачала головой Нонна Андреевна. — Если уж и дальше моделировать ситуацию в лицах, мне почему-то видится некая сторонняя сила. Она также является обитателем корабля. Не исключу, что даже его составной частью: разумной или, во всяком случае, способной действовать целесообразно.
— Что же это за сила, например? — Уточнил я.
Мне нравилось общаться с Брутян, в ней импонировало умение сочетать информативную полноту наблюдений, помноженную на собственную методическую базу, с оригинальной образностью и очень точной настройкой на практически любого собеседника.
— Не знаю. Ну, скажем, некий кибернетический организм. Суперкомпьютер, сколь бы избито это ни звучало… Но только знаете, Петр Алексеевич, не такой «суперкомпьютер», как у нас принято показывать еще со времен «Космической Одиссеи»: красный глаз, синтезированный голос, формальная логика в каждом высказывании…
— Не такой? — Спросил я чуть насмешливо. Если честно, наш собственный корабельный «Олимпик» был всех этих ретро-атрибутов полностью лишен и, в зависимости от выданных ему установок, мог болтать-чирикать так, что вы никак не отличили бы его в телефонной трубке от милой и взбалмошной студентки-второкурсницы.
— Нет. В качестве нашего гипотетического суперкомпьютера мне здесь почему-то видится разум гигантского кальмара или другого исполинского моллюска. Если длить аналогию с кораблем — либо пойманного моряками и содержащегося в трюме, либо, быть может, даже живущего там изначально, от самой постройки корабля.
— Дух корабля? Морской дьявол?
В разговорах с нашим штатным психологом я не боялся выдвигать самые безумные идеи. Уронить свой командирский авторитет можно только перед подчиненными, в случае же с Нонной Андреевной мне казалось, что все мы, небольшая и дружная команда «Звезды», включая командира, ходим у нее в замах. Причем далеко не первых по ее штатному психологическому табелю о рангах.
— Полагаю, нечто более материальное. Духам возвести такое, — она сложила пальчики изящным кольцом в виде жерла «форсунки», — пока что не под силу. Во всяком случае, в нашем мире.
Я поблагодарил ее и вернулся к прежним размышлениям, подкрепленным теперь и ситуационной моделью нашего психолога. А группа высадки тем временем двинулась вперед и в скором времени к северу от «форсунки» и впрямь показались внушительные руины.
Не так давно они, по всей видимости, утопали во льдах. Но теперь тающие серые глыбы уже не скрывали развороченные, зияющие огромными дырами стены и несущие балки разрушенных, завалившихся зданий.
И хотя вид всего этого должен был навевать тоску и уныние, мы ликовали.
Какие бы домыслы ни строились вокруг «форсунки», ее назначения и, главное, создателя, открывшиеся нашей группе останки города позволяли уже со всей определенностью судить о том, что населяющие (некогда населявшие?) планету существа имели весьма высокий уровень цивилизации.
Цивилизации в том смысле, какой — мысль подсказал нам историк Ермолаев — вкладывал в это слово немецкий мыслитель Освальд Шпенглер. То есть общества, состоящего из наделенных совокупностью прав граждан, живущих преимущественно в городах и составляющих сложную систему межличностных отношений.
То есть мы все-таки имели дело с почти людьми, а не с какой-нибудь там неумопостигаемой цивилизацией мыслящих мхов, сельской общиной пауков-волков или разумным лесом говорящих лиан.
И от этого в душах наших было радостно и волнительно, как бывает только весной.
Благо вокруг таяли льды, над руинами дул сильный теплый ветер, под ногами космонавтов чавкало и хлюпало, а вдоль краев длинных, напоминавших обочины старых дорог горизонтальных проплешин в поросшей мхами почве, сменившей былые такыры, текли ручьи грязной, пузырящейся воды. Ни дать, ни взять — пора апрельского таяния снегов, разгорающаяся повсеместно молодая весна на Земле.
Но у сильванской весны не ожидалось ни зрелости, ни старости. У нее не ожидалось по сути больше ничего.
А вот при этой мысли у меня, матерого космоволка, честно признаюсь, сдавливало горло.
И ведь были мы здесь абсолютные чужаки, движимые лишь любопытством, прикрытым солидными и важными словами, которыми вооружила нас наука!
К нашей картине мира добавилось еще несколько мазков вселенской несправедливости, а впереди, боюсь, нас ожидала целая ее палитра.

* * *

Судя по устойчивому фону, большинство обитателей Сильваны находилось на более высоком уровне сопротивляемости радиации, нежели мы, земляне. Но текущий уровень фона на местности между «форсункой» и городом, к счастью, был далек от критичного для человека. Особенно если учесть, что все наши космонавты были основательно «протравлены» в ходе генных модификаций…
В виду городских развалин группа высадки приняла решение остановиться на ночлег. Там же, неподалеку, находилось озеро, на берегу которого простиралась Третья посадочная полоса.
Собственно, так и был проложен маршрут дня: от Первой полосы к Третьей. С таким расчетом, чтобы ракетоплан «Лебедь» перелетел прямо к лагерю.
Лагерь необходимо было еще засветло разбить, организовать электронное охранение, выставить посты, ну а затем уже — хорошенько отдохнуть. Уверен, несмотря на плановое течение дел каждый из группы высадки испытывал постоянный стресс — все-таки, чужая планета, новая цивилизация.
Сейчас планета Сильвана двигалась по весьма парадоксальной траектории. Однако даже на пути к Вольфу 359 она вращалась вокруг собственной оси. И, стало быть, там продолжалась привычная смена времени суток, длительность которых была вполне сопоставима с земной: 29 часов.
При этом атмосфера Сильваны оставалась пока еще сравнительно разреженной при мизерном проценте водяных паров. Давление составляло порядка половины земного на уровне моря. Поэтому Багрий вначале заявил, что здешние ночи будут значительно темнее земных (по крайней мере — земных безлунных).
В то же время, на Сильване действовали два фактора, отсутствующие на Земле: кольца, поставляющие отраженный свет Вольфа 359 на ночную сторону планеты, и неполярные сияния.
Тьма еще окончательно не сгустилась, а в небе над спешно разбиваемым бивуаком землян уже гудело и потрескивало. Вдали, над быстро погружающейся во мрак линией горизонта, пробежали первые сполохи небесного свечения — в чем-то подобного земному полярному сиянию, только более интенсивного и имеющего яркие, крикливые, кислотные тона.
А потом взошло одно из колец… Вот это было зрелище!
Я обменивался репликами с Чепцовым и ребятами в лаконичном рабочем режиме и параллельно на закрытой командирской волне обсуждал перипетии высадки на Сильвану с Панкратовым.
Конечно, Генка завидовал. А кто бы не завидовал? Но дело было сделано, и перед каждым из нас стояли свои особые задачи.
При подходе к своей целевой планете «Восход» вполне сносно наблюдал не только ее, но и район Сильваны. У нашего же корабля наблюдение за звездной системой в целом было значительно ухудшено положением на низкой орбите Сильваны и пресловутыми планетарными кольцами. Об этом я не преминул сообщить Панкратову, добавив в интонацию легкую нотку дружеской зависти.

* * *

Статую обнаружил экипаж багги, посланный Чепцовым обследовать побережье и ближайшие окрестности озера, которое ребята из группы высадки как-то сразу окрестили Домашним.
Экипаж сменился: теперь в багги находились Мережко и Ермолаев.
Для Клима Мережко, специалиста по системам жизнеобеспечения, разведка местности под базирование групп любой численности была делом привычным. У него были свои критерии для мест наибольшего благоприятствования, и даже при отсутствии тех или иных, казалось бы, совершенно необходимых для жизни человека факторов Мережко умел найти им замену в виде других плюсов.
Ну а вторым в багги напросился наш историк! Ермолаев сказал, что нуждается в притоке адреналина — иначе, как он выразился, «заснет сном Александра Македонского накануне битвы при Гавгамелах».
Они лихо обогнули озеро, попутно взяв пробы воды, провели видеосъемку лагеря с противоположного берега — для истории! — и уже на обратном пути наткнулись на статую.
Раньше ее не обнаружили ни зонды, ни радары, потому что она лежала, погрузившись в озеро и основательно зарывшись в донный грунт. Но глазастый Ермолаев заметил у берега светлое пятно под водной гладью и настоял на том, чтобы Мережко остановил машину.
Воспользовавшись мощной лебедкой — обязательным атрибутом каждого наземного транспортного средства экспедиции — разведчики приподняли статую и сумели установить ее почти вертикально. Выяснилось, что объект состоит как бы из двух частей: фигуры антропоморфного (с известными оговорками) существа и столба. А именно: фигура была встроена в каменный столб, словно вырастая из него, как огромная почка из высокого ствола.
Антропоморфное существо, судя по явным вторичным половым признакам, имело женский пол и как бы выплывало из странной полости.
Сумерки уже сгустились в полноценный вечер и качество картинки, идущей от маленьких нашлемных камер Мережко и Ермолаева, ухудшилось. Поэтому они, по моей просьбе, дополняли картинку репортажем.
— Похоже одновременно и на стилизованную морскую звезду с большим количеством разновеликих лучей, — описывал в своем радиодокладе слегка запыхавшийся после такелажных трудов Мережко, — и на какое-то кишечнополостное животное, усеянное полипами, щупальцами, присосками и еще черт знает чем. Сама же фигура — вероятнее всего, млекопитающее существо, самка, закутанная в подобие плаща — длинного, просторного, развевающегося на ветру. Существо простерло вперед и вверх руки. Кстати, на ее ладонях имеются… эээ… сейчас уточню.
— Не трудись, и так вижу, — велел я, внимательно разглядывая увеличенные экраном визора стилизованные глаза, вырезанные на ладонях женщины.
Да, именно глаза, широко распахнутые, обрамленные, правда, не ресницами, а бахромчатыми кожистыми складками наподобие век.
— У нас на Земле кузнечики ногоухие, — проворчал вклинившийся в конференцию пилот-оператор, который посадил большинство зондов на ночевку и теперь явно скучал. — А тут тетки, значит, рукоглазые? И во лбу звезда горит, ага.
Над переносицей фигуры действительно имелось какое-то образование, некий нарост, который при определенной доле воображения вполне мог сойти за пресловутый «третий глаз» из земных буддийских духовных практик.
Поскольку я сильно сомневался в том, что эволюции целесообразно размещать органы зрения на ладонях, то сразу предположил, что перед нами сюжет религиозного характера.
Что ж, похоже, аборигены не чужды мистицизма. И это прекрасно! Ведь что лучше сближает разные расы чем совместные грезы о нематериальном мире?
— Во всяком случае, понятно, что это именно тетки, — в тон Ярославу ответил Клим. — А могли быть и мыслящие тараканы, между прочим.
— Антропоморфность, конечно, радует, — уныло протянул пилот. Было ясно, что это обстоятельство нашего бравого пилота-оператора как раз не слишком радует. В тараканов можно при случае и пострелять, ежели забалуют. А вот прежде чем стрелять в мыслящего антропоморфа еще десять раз всё взвесишь… Хотя ведь на борту того ядерного дредноута, если подумать… Но лучше не думать!
— Да, с такими аборигенами теперь особо не развернешься, — в подтверждение моих догадок продолжал Ярослав. — Между прочим, один из моих предков по женской линии был биологом, увлекался всякой криптоерундистикой, бегал по лесам за северными чудами, реликтовыми гоминоедами…
В последнем слове он нарочно нажал на букву «Е», выразив тем самым свой крайний скептицизм по поводу той давнишней и, к слову сказать, так до конца и не разгаданной загадки Земли.
— Так вот, он потом в мемуарах написал, что если бы, значит, охотники были чуть менее впечатлительны и добыли бы хоть одну шкуру палеоантропа, все вопросы были бы сняты. И не важно, в ту или другую сторону. А они наоборот — погрязли в бесконечных диспутах, похож чуд на человека или всё же зверь, можно его стрелять или сие есть, видите ли, крайне негуманно и пагубно для всей нашей этики и, понимаешь, естэтики.
Раскатистое, нажимное «Е» опять-таки в последнем слове Коробко как нельзя лучше отразило отношение нашего истребителя НЛО к проблемам ложного гуманизма в российской криптозоологии XXI века.
— Очень хорошо, что не тараканы. Теперь ты хоть не станешь на каждое шевеление сразу отвечать бомбой, — сухо резюмировал Ермолаев. — Так что прикажете делать, Петр Алексеевич? Будем вывозить статую в лагерь? Нет?
Я думаю, как и любой другой уважающий себя историк Ермолаев в бытность свою провел три-четыре сезона на археологических раскопках. И, сам собой, ко всяким артефактам, а уж тем более таким выразительным как найденная статуя, питал особое пристрастие.
— Я полагаю, в этом нет необходимости, — вынужден был разочаровать его я. — Предупредите базу, что возвращаетесь, а тут оставьте видеодатчик. Не исключено, что статуя — предмет местного культа, и аборигены захотят навестить ее.
— Принято. Ставим камеру, — кивнул Клим.
Пока они ставили видеоконтроль, я еще раз внимательно изучил трехмерную проекцию статуи, представленную визором на анализ. Мне показалось, что складки плаща женщины скрывают какие-то анатомические детали. Но как я ни крутил их в своем воображении, ничего кроме гипотезы об опущенных вдоль тела сложенных крыльях в голову мне не пришло.
Однако чтобы поднять в воздух такое тело, кстати, вполне соразмерное по пропорциям человеческому, крылья должны быть подлиннее. Гравитация на Сильване чуть-чуть сильнее земной, это не какая-нибудь Луна или Марс. Поэтому я выкинул из головы столь фантастический домысел.
Но ведь я же сам предположил, что перед нами статуя религиозного характера!
А у нас почти в каждой религии есть крылатые существа! Начиная с христианских ангелов…
А если это и впрямь крылья, сложенные до поры до времени, значит, духовные воззрения и идейные искания аборигенов Сильваны близки к земным.
Кто же из нас, землян, не мечтает хоть иногда расправить крылья и улететь к чертовой матери подальше от знакомых лиц и наболевших проблем бытия куда-нибудь в деревню?! К тетке, в глушь сильванскую!
Также, приглядевшись, я обнаружил, что лишняя полнота фигуры-статуи прямо по Козьме Пруткову флюсоподобна, т. е. одностороння.
Если тут и имелось сложенное крыло, то лишь слева. Справа же иллюзию объема создавали то ли складки одежды сильванской женщины, то ли цепкие объятия морской звезды, из которой она и произрастала согласно причудливой концепции неизвестного нам здешнего скульптора.
Ну и шут с ними, с художественными изысками, тем более, что с базы только что пришел тревожный сигнал. К нам пожаловали гости. Чего и следовало ожидать.

* * *

Хотя поначалу ночь на Сильване не показалась такой уж непроглядно темной, вскоре небо затянуло на удивление плотными тучами. Только, в отличие от земных, состояли они не из водяных паров, а из тончайшей пылевой взвеси — надо полагать, сказывалась недавняя работа «форсунок».
В итоге лагерь окутала буквально чернильная темнота. Так что моим коллегам пришлось включить и пассивные, и активные инфракрасные системы слежения. Ведь, судя по героическим обломкам военной техники, ребята на Сильване жили боевые, таким пальца в рот не клади даже в штурмовой перчатке!
Весьма непростым вопросом было: включить на ракетоплане, перегнанном Чепцовым на Третью полосу, габаритные огни или нет? А может его вообще подсветить поисковым прожектором вездехода? Чтобы сильванцы видели: мы не прячемся?
Но затем все-таки решили весь свет погасить. Дескать, а вдруг мы смотримся вызывающе?
Вот тут-то гости и пожаловали…
Собственно, гость был один. Но каков экземплярчик!
Смоляная, непроглядная озерная гладь неожиданно вспучилась, и оттуда с жутким сопеньем, ворчанье и поминутным всхрапыванием вылезло нечто такое, что ни в сказке сказать, ни рапортом описать!
Ноктовизоры показали, что вдоль берега ползет здоровенная туша размерами с африканского слона. Обличьем и статями она напоминала атлантического дюгоня или ламантина — я всегда их путаю — и имела бы вполне миролюбивый вид, если бы не длинная крокодилья пасть, усыпанная, без сомненья, острыми зубами. Плюс костный гребень или плавник по загривку. Просто стегоцефал какой-то!
Прочие возможные детали незваного сильванского визитера скрывала ночь.
На людей существо не обращало никакого внимания. Оно целеустремленно перло к ракетоплану. Что за чудеса?
Наши, поднявшись по тревоге и расхватав карабины, осторожно следовали за ним, разумно сохраняя дистанцию. Ближе всех, конечно же, ксенобиолог Леонова.
Леонова настояла, чтобы наши стреляли только в самом крайнем случае. Я поддержал ее решение, исходя из того, что «озерный стегоцефал» может оказаться ездовым животным сильванцев. И что таким образом в лагерь уже пожаловало посольство.
Софья сообщила мне, что от гостя ощутимо фонит, но в безопасных пределах. Также сказала, что зверь явно хищный или во всяком случае всеядный. Среда обитания — водная, конечности — некий гибрид лап с плавниками. Вполне может проявлять перманентную агрессию, свойственную всеядным существам, особенно в период размножения, однако сейчас внимание звероящера было чем-то сильно привлечено и на людей он даже не смотрел.
Объект его интереса явно находился в окрестностях ракетоплана или даже внутри него. Интересно, как он из озера унюхал, на таком расстоянии?
Чепцов, молодчина, уже выдвинулся на пару с Багрием, заступая зверю дорогу к кабине ракетоплана.
Тот остановился, несколько раз повел зубастой башкой из стороны в сторону, словно принюхиваясь к ветру, но вовсе не к странным двуногим существам, стоявшим на его пути к блаженству. Двуногие могли быть пищей и, наверное, неплохой, но сейчас еда не интересовала звероящера.
Он слегка потоптался на месте, чувствуя как спинной гребень понемногу расправляется, набухая кровеносными сосудами, затем повернулся и потопал в обход огромной штукенции, источавшей сладостные флюиды удовольствия. Чепцов и Багрий тут же двинулись параллельным курсом, держа оружие наизготовку.
— Как обстановка, Сережа?
— Всё в норме, Петр Алексеевич, — откликнулся Чепцов. — Ползет, пыхтит, чего-то хочет.
— От вас?
— Вроде нет. Его интересует ракетоплан. Поэтому движется к хвостовому оперенью.
— Не разумный?
— Не похоже, командир. Но целеустремленный — что-то ему на борту нужно.
— Ладно. Контролируй, но близко к машине не подпускай. И сами держитесь от него подальше — кто знает, вдруг он ядом плюется, или у него клетки какие-нибудь… стрекательные.
— Понял, командир. Да у него, похоже, только зубы…
Голос у Чепцова был бодрый и, по всему видать, эта ситуация его больше забавляла, нежели беспокоила. В Сереге я не сомневался, этот дров не наломает даже по мелочи.
Тем временем гость доковылял до хвоста ракетоплана и, как следует примерившись, что выразилось в долгом ерзаньи и кряхтеньи, улегся аккурат напротив дюз. После чего замер и затих, будто уснул.
Некоторое время я наблюдал за ним, кося боковым зрением на экран с камерой на борту бодро катящего к лагерю багги Ермолаева и Мережко.
И сам не заметил как задремал… Ну и денек…
— Командир! Петр Алексеевич! — Это был Чепцов.
— Ну что там у тебя?
— Сопит.
— Кто сопит?
— Оно сопит. В смысле — мурлычет, кажись.
— Зачем… мурлычет? Кто мурлычет?
— Да крокозябра эта… пригрелась и мурлычет. Прямо напротив дюз. Ему, похоже, нравится. Точно мурлычет, что твой кот.
— У меня нет кота, Чепцов.
— Виноват, командир, это просто выговорилось так. Ну… фигура речи.
— Слушай, Сергей, докладывай по существу. Этот зверь, он радиофил что ли?
— Похоже на то, — согласился Чепцов.
— Постой-постой, а вы что — тоже там с ним? Там же фонит черт-те как!
— Да мы отошли слегка, — виновато пробормотал мой зам. — Монстра эта вполне себе миролюбивая, пусть, думаю, понежится, если ей радиация в радость. А нам с Багрием это ни к чему.
— Молодец, всё правильно сделал. Пусть остается там, если хочет. Слежение оставьте. Если само не упрется, через час-другой можете гнать. В общем, решай сам, по обстановке.
— Слушаюсь. Дежурство составил, разрешите отбой остальным?
— Отдыхайте, Сергей. Спасибо за службу. Расскажете потом, как оно там спится, на другой планете. Отбой связи.
Что ж, вот и первый контакт. Я искренне надеялся, что эта монстра ничего там не перегрызет, не откусит и не оторвет. Впрочем, у Чепцова не забалуешь. Чай, в замах не абы у кого.
И я почувствовал впервые за сутки, как слипаются глаза. Напряжение дня высадки давало о себе знать.
А ведь это были всего лишь обычные рабочие сутки! Двадцать четыре земных часа, каких много. Завтра будет совсем другой день, быть может, во сто крат трудней, драматичней, может быть и опасней.
И, конечно, это будет день полноценного Контакта, встречи лицом к лицу с носителями другого разума. Первая в истории Земли встреча… Интуиция билась в висках как колокол, тревожила вечно пульсирующей жилкой, колола обнаженным нервом.
«Разве можно в такую ночь уснуть?!» — Подумал бы в былые времена кадет Академии Петя Надежин. У него не было тогда ни страха, ни волнения, ни ответственности…
А у меня всё это есть.
И я ложусь спать.

Вместо эпилога. Срез реальности

В последний ночной час командир Четвертой Межзвездной Экспедиции Петр Надежин принял с борта звездолета «Восход», приближающегося к недавно открытой планете Беллона, радиограмму под грифом «Экстренно! Высокая важность!»
В ней астроном «Восхода» Донцов сообщал о наблюдении в минувшие два часа радиообъекта Кричащий Крест, исследование которого изначально было и остается основной задачей всей экспедиции.
В последние годы девять радиоисточников, составляющих Кричащий Крест, молчали. Но теперь Кричащий Крест появился вновь. Он по-прежнему представляет собой девять неопознанных летающих объектов, расположенных в форме креста. При этом он развернут таким образом, что нормаль, восстановленная из его центра, проходит секущей через сфероид звезды Вольф 359.
При этом прямая, проведенная через точку прохождения секущей через поверхность звезды и геометрический центр Вольфа 359, с высокой степенью точности пересекает орбиту Сильваны. И, более того, указывает на ней точку, с которой ведущий край Сильваны соприкоснется в 11.02 минуты текущих суток (время московское).
Ее астроном «Восхода» назвал Точкой Неизвестности.
Поясняющая схема прилагалась.
На момент получения капитаном Надежиным этой в высшей степени знаменательной радиограммы корабельные часы показывали 10.33!
Что всё это означало для Сильваны, «Звезды» и «Восхода» еще предстояло выяснить.
Но Надежин уже понимал: грядут судьбоносные события.

В течение всё того же часа накануне тусклого сильванского рассвета — все-таки Вольфу 359 далеко до яркого земного Солнца! — лагерь землян на Домашнем озере был полностью окружен бронетанковой техникой объединенных сил Строительного Альянса, Союза Аграрных Республик и Космической Унии планеты Отчизна.
Выход колонн военной техники из замаскированных ворот подземных бункеров в четырнадцати километрах от лагеря и их выдвижение было замечено за двадцать восемь земных минут до того, как лагерь был полностью окружен.
Ракетоплан в полной полетной готовности был выставлен в начало полосы, прогрел все бортсистемы и ожидал возможной эвакуации исследователей на орбиту.
Ярослав, как всегда перед ответственной работой сосредоточенный и молчаливый, поднял в воздух всю свою стаю зондов с боевой нагрузкой. Еще одна стая, контролируемая Жиздриным, была готова ринуться вниз, на помощь, с орбиты.
Все остальные члены группы вооружились и заняли позиции, прикрываясь техникой.
— Матчасть у них самая обычная, — комментировал Ярослав. — Танки как танки. Бронемашины как бронемашины. Любую их единицу легко сожжет ракета с борта «Адрона». Но численное превосходство у них подавляющее. К тому же, как легко видеть, нас держат на прицеле несколько батарей самоходных гаубиц.
«Самым разумным, конечно, было бы просто погрузиться на ракетоплан и улететь, — думал Надежин. — Но вот этого-то как раз делать и нельзя.»
Спустя три минуты из люка двухзвенного гусеничного транспортера выбралось существо и направилось в сторону лагеря.
Внешне существо имело мало общего со статуей жительницы Сильваны. У него была высокая, несколько сутулая фигура сухощавого сложения, имелись три нижних конечности и третья, весьма видоизмененная верхняя конечность.
С аборигенкой на статуе существо роднило, как ни странно, наличие пресловутого «третьего глаза», но в отличие от женщины глаз существа в военной униформе явно функционировал и никоим образом не напоминал рудимент.
— Судя по анатомии, это представители какого-то другого вида, — доложил Чепцов, пока существо медленно шагало к ним в предрассветных сумерках. — Возможно, одна из воюющих сторон. С высокой вероятностью, победившая.
— В таком случае, можно ли вообще сказать с уверенностью, что перед вами — коренной обитатель Сильваны? — Запросил Надежин. — Это не могут быть, скажем, захватчики, инопланетяне, разграбляющие обреченную планету?
— Нет уверенности ни в первом, ни во втором, — без колебаний ответил Чепцов.
— В таком случае приказываю, — велел Надежин, — на территорию лагеря его не впускать. Вообще никого не впускать до моих особых распоряжений.
— Слушаюсь.
— Держитесь, я на связи. У нас тут возникли некие новые обстоятельства… «Звезда» меняет орбиту.
Надежин закусил губу. Обстоятельства, мать их за ногу. Именно сейчас, да. Если только это не звенья одной цепи. Посмотрим. Прямо сейчас.
В последующие четверть часа «Звезда» резко увеличила скорость, невзирая на то, что из-за этого пришлось прервать текущий ремонт. Оказаться в Точке Неизвестности Надежин счел куда большим злом для звездолета и команды. Даже если это всего лишь паранойя — астронома Донцова и его личная.
Набор скорости в рамках прежних параметров движения увеличил высоту орбиты.
Чепцов сотоварищи с удивлением увидели на экране общей обстановки, как их родной корабль быстро поднимается над поверхностью планеты. При этом он двигался прямо в центр ближайшего кольца, опоясывающего Сильвану!
Но, конечно, «Звезда» направлялась в продольную щель, делящую кольцо на две части: внутреннюю и внешнюю. То, что при взгляде издалека было едва различимой темной черточкой, в действительности являлось двадцатикилометровым зазором. Казалось, что звездолет пройдет в него без труда…
Надежин решил во что бы то ни стало успеть проскочить всю дневную сторону планеты и вновь уйти на ночную.
Оказалось, что щель забита микроскопическим мусором. Звездолет основательно тряхнуло, многие контрольные приборы требовательно замигали, срочно призывая ремонтников к проблемным узлам корабля…
К черту! Только вперед!
Лишь когда «Звезда» юркнула на темную сторону планеты, Надежин позволил себе перевести дух и вновь обратил взор в зону Контакта — благо, загодя выведенные на орбиту ретрансляторы это позволяли.
И в этот момент… На обзорном экране космической обстановки, куда стекались данные отовсюду, в том числе и от камер зондов, оставшихся на дневной стороне, зародилась и потекла сверкающая капля огня, быстро увеличиваясь в размерах за счет пылающих газовых шлейфов.
На звезде Вольф 359 только что произошла колоссальная вспышка!
Это было полное и абсолютное ЧП!
Именно в эту минуту бесстрашный трехногий инопланетянин, помедлив, непринужденно перешагнул жирную угольную черту, которую перед тем заботливо выжег лазером с борта зонда Ярослав Коробко. А затем прожег еще разок, поверх, для убедительности, тем самым недвусмысленно подтвердив ее демаркационный статус.
Коробко вздохнул, пожал плечами — ну что будешь делать с этими внеземными вояками! — и аккуратно совместил перекрестье целеуказателя с трехногой сутулой образиной.
— Эта нога у него явно лишняя, — проворчал пилот-оператор.

* * *

Четыреста пятьдесят лет спустя в плывущем по орбите Вольфа 359 транспортном флуггере — по удивительному совпадению он сейчас проходил как раз Точку Неизвестности — сном младенца спали трое измученных землян и бодрствовали двое: один траппер и один инопланетянин.
Командор Эр тихо беседовал с пилотом Александром Бирманом, человеком столь же брутальным, сколь и беспринципным во всем, что касалось денег.
У Бирмана в принципе имелся один пунктик, который в его личном рейтинге мировых ценностей был выше денег. Но особенностями тонкой душевной организации молчаливого космического траппера как правило никто не интересовался, поскольку Бирман никогда не включал этот пунктик в свой типовой договор о предоставлении транспортных услуг.
Командор Эр тихо спрашивал, траппер отвечал, как правило, односложно, порой лишь жестом.
Со стороны это могло походить на допрос, но лишь для того, кто не знал Бирмана. Это была его обычная, скептически-ироничная манера ведения переговоров, а в том, что сейчас инопланетянин и космический суперкарго о чем-то договаривались, можно было не сомневаться.
В какой-то момент переговоры, очевидно, зашли в тупик, потому что Бирман трижды отрицательно покачал головой. Для пущей убедительности Эр решил выпустить пар, причем в буквальном смысле — струя раскаленного шипящего воздуха из его мезоподы описала над головой траппера огненную дугу. Сговорчивости, однако, этот эпизод трапперу не добавил: презрительно поджав губы, тот вновь покачал головой.
Тогда инопланетянин сменил тактику. Быстрым рывком, что говорило о раздражении, Эр развернул экран мезоподы и ткнул Бирману буквально под нос тускло замерцавшую картинку.
Некоторое время Бирман смотрел на нее. Затем нахмурился, пару раз недоверчиво поднял взор на инопланетянина, но коварный соблазнитель всякий раз лишь утвердительно кивал с абсолютно деревянным выражением физиономии, впрочем и без того ему присущим. После чего траппер с минуту размышлял. Потом решился, достал из кармана некий предмет, аккуратно спрятав его в кулаке, и передал инопланетянину.
Тот с достоинством кивнул в ответ — похоже, Эр заранее знал, что искомая вещь у траппера при себе, на несколько мгновений приложил взятое к перепонкам мезоподы и тут же вернул обратно. Оба встали из-за стола, с достоинством кивнули друг другу и разошлись: Бирман — в кабину, на свое командирское место, командор — в дальний конец транспортного отсека.
Там инопланетянин улегся на жесткий диванчик, осторожно взбил под головой подушку и вынул откуда-то из кожных складок свой заветный «живой мешочек».
Он долго смотрел пристальным, неподвижным взглядом, как его реликвия меняет цвета и принимает разные, порой весьма причудливые формы, точно диковинный, невероятно пластичный моллюск. Затем поднес «мешочек» к губам, осторожно подышал на него и прошептал несколько медленных, спокойных слов. Реликвия тут же замерла, слегка опала, точно из нее выпустили воздух; по ней пробежала легкая дрожь, следом вспыхнуло несколько световых точек.
Эр отвел взор, словно будучи не в силах смотреть дальше. Он закрыл глаза и одновременно накрыл реликвию длинными пальцами…
Мгновение спустя руки инопланетянина уже были пусты, а его грудь медленно вздымалась и опадала. Эр спал и видел сны, о содержании которых он никогда не рассказывал ни одному ныне живому существу. А те, кому рассказал, уже давно были мертвы.

* * *

Старший инспектор Управления по надзору и сохранению исторических, культовых и мемориальных памятников архитектуры Петер Ильич Сазонов покосился на пульсирующую световую точку принятого вызова.
Со стороны могло показаться, что он колеблется, но инспектор всего лишь выдерживал паузу, чтобы отвернуть от визора связи экраны своих мониторов и коммуникаторы. Человек, который звонил ему, способен был с одного беглого взгляда, брошенного на комнату, запомнить не менее сотни содержащихся внутри различных предметов.
Тем не менее инспектор успел пробежать глазами окончание текста, которое он приготовил для отправки в почтовой программе. Он писал его почти час, не заботясь о формулировках и не подбирая слов. По его мнению, так было честней и убедительней.

«…Теперь, когда вы знаете суть недостающего элемента в головоломке „Панкратов — Надежин“ под названием „Константин Бекетов“, вы поймете, что я никогда не рассчитывал использовать мои возможности государственного чиновника, дабы решить давний конфликт наших семей в свою пользу.
Простите, что мне пришлось прибегнуть к столь неприглядным и отталкивающим аргументам. Увы, для нас это — драма, причем драма не одного поколения. Надеюсь, вы не впечатлительны и способны сделать общие выводы из частных фактов. Не поддавшись эмоциям.
Да, я уверен, что нам необходимо остановить Анну Надежину, и это „нам“ касается напрямую и вас, Константин. Не исключаю, что найденный вами рефлексор тоже мог бы каким-то образом пролить свет на ваше, Константин, происхождение. Подумайте об этом.
Я не хочу жертв, не жажду крови, наше с Надежиными давнее противостояние по сути — всего лишь застарелая история Монтекки и Капулетти. Но если для кого-то она и отдает, быть может, плесенью и дурновкусием, то присланные вам видеоматериалы из Белогорской клиники и Айшинского филиала Центрального военного госпиталя — это моя повседневная реальность, я и мои родственники с этим живем с рождения.
И коль скоро Анна Надежина и те, кто, возможно, стоит за ней, жаждут справедливости в вопросах приоритета космических открытий, то мы требуем восстановить доброе имя своего великого предка, капитана Панкратова. Восстановить и утвердить в глазах всех и каждого, а не только государства, которое, к слову, давно признало и высоко оценило заслуги командира „Восхода“.
Подумайте и над этим, Костя. Думаю, пришло время вам определиться. Если же остаются какие-то вопросы, всегда к вашим услугам. Обещаю ответить честно.
И, кстати, при случае поинтересуйтесь, почему Бирман последние как минимум 10 лет упорно отказывается от любых командировок на Землю, какую бы коммерческую выгоду они ему ни сулили. Если сошлетесь на меня, он ответит.
До скорой встречи — она воспоследует гораздо раньше, чем вы думаете.
С наилучшими пожеланиями, П. Сазонов.»

Вызов повторился.
Инспектор кивнул, нажатием пальца отправил почту и пригасил в комнате свет до минимума.
Разговор сейчас предстоял трудный. Инспектор налил рюмочку любимого эстонского ликера, аккуратно пригубил и лишь после этого ответил на вызов видеосвязи.

* * *

За минуту до этого репортер Константин Бекетов открыл глаза. Его опять преследовали давешние навязчивые сны. Но теперь сон не оборвался как всегда на одном и том же кадре.
Тело человека с черным лицом на цинковом столе внутри двухметровой кюветы уже оттаяло.
Патологоанатом в белом халате сосредоточенно перебирал медицинские инструменты в автоклаве, видимо, на ходу прикидывая что ему сейчас необходимо. А репортер Бекетов, неестественно застывший, точно и сам замороженный, пристально смотрел на листы протокола медицинского вскрытия, номера 17 и 18. В графе «Заголовок» значилась свежая, только что сделанная запись «Анализ содержимого мо…», остальное заслоняло плечо медика.
Репортер Бекетов терпеливо ждал, когда патологоанатом отойдет или хотя бы отодвинется, но медик по-прежнему копался в автоклаве, и это была уже не реальность, а вязкий, затягивающий ночной кошмар, дурь, чистой воды соматика.
Репортер Бекетов потянулся, чтобы ухватить медика за плечо и отодвинуть, и в тот же миг картинка ушла, растаяла, провалилась в тартарары. И на смену ей пришла реальность.
Репортер Бекетов открыл глаза и некоторое время разглядывал близкий подволок. Затем повернул голову, поочередно оглядел спящих по соседству Тайну, Смагина и командора Эра. После чего его губы дрогнули, и он тихо, но отчетливо произнес:
— Я знаю, кто убил зимовщиков на Беллоне.
Никто не откликнулся, все спали, Бирман же сидел в кабине пилота и тоже ничего не мог слышать.
Бекетов облизнул пересохшие губы и медленно, как сомнамбула, упрямо повторил:
— Я знаю, кто убил зимовщиков на Беллоне.
После чего вновь закрыл глаза и прошептал:
— Он здесь, рядом. Я чувствую.
Бекетов выпростал руку из-под одеяла и погрозил в пространство кулаком.
— Я чувствую тебя. Ты слышишь, тварь?
Ответом ему была лишь еле заметная вибрация. Почтовый терминал флуггера извещал, что получено письмо, и одновременно спрашивал перед открытием, как поступить с подозрительным вложением. Похоже, даже тупая и бездушная программа считала его отвратительным.

2012–2013 гг.

Конец второй книги цикла «Звездопроходцы»

Состав проекта
Вселенная «Завтра война»
на 2013 год

Трилогия «Завтра война»

1. Завтра война
2. Без пощады
3. Время — московское!

Цикл «На корабле»

1. На корабле утро
2. На корабле полдень

Цикл «Пилот»

1. Пилот мечты
2. Пилот вне закона
3. Пилот особого назначения
4. Пилот на войне

Цикл «Муромчанка»

1. Пилот-девица

Цикл «Звездопроходцы»

1. Три капитана
2. Звездопроходцы

Цикл «Мы, танкисты»

1. Стальной Лабиринт

Сборники повестей и рассказов

1. Повести о космосе

~

Путешествуйте по вселенным литературы, истории и космических приключений вместе с Александром Зоричем

http://www.zorich.ru — Официальный сайт писателя. О книгах и сценариях: оперативно, подробно, увлекательно.

http://www.zorichbooks.com — Официальный книжный магазин Александра Зорича. Все книги мастера в популярных электронных форматах. Абсолютная оперативность: заплатил, скачал, читай.

http://www.zavtra-voina.ru — Вселенная «Завтра война».
Всё о самом популярном отечественном военно-фантастическом проекте и космических флотах XXVII века. Книги, иллюстрации, энциклопедия.

http://www.xlegio.ru — X Legio. Военно-исторический портал Античности и Средних Веков.
Допороховая артиллерия. Боевые корабли. Осадная техника.
Армии. Оружие. Экипировка. Сражения.
Александр Зорич создал этот сайт в 1999 году и с тех пор X Legio остается одним из лучших исторических ресурсов интернета.

http://www.medievalmuseum.ru — Музей Средневековья. История. Культура. Тайны.
Новый проект Александра Зорича, открытый в 2012 году, отправит вас во времена рыцарей, королей, крестовых походов.
Сотни статей, тысячи иллюстраций.

http://zorich.livejournal.com — Официальный блог Александра Зорича.

http://zorich-zv.livejournal.com — Официальный блог Вселенной «Завтра война».